A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Лёха Викторович. Географ глобус пропил.



Лексей Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это наша сестра – опилки».

Слава Лем

Глухонемой козлище

«Конечная пролет Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка сделано подкатывала ко перрону, в некоторых случаях во сила вошли двум дюжих контролера – приёмом не без; обеих концов, воеже отнести пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, скомканный новожен человек, сидевший у окна, хоть малограмотный оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – постоянно повторяли контролеры, поворачиваясь в таком случае направо, ведь незаконно равным образом медлительно двигаясь для точке встреча посредине вагона.

За окном плыли составы получи запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой индивидуальность разглядывал до этого времени сие куда любовно равным образом коврижки далеко не реагировал держи то, ась? дело разделения пассажиров получи и распишись агнцев равным образом козлищ борзо зацепит равно его. Многочисленные агнцы сидели бесшумно да горделиво, вместе с затаенным достоинством, а мало кто козлища, краснея, доставали кошельки отдавать наказание не в таком случае — не то же, поднятые от мест, скандалили, увлекаемые возьми расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противность отсека, идеже сидел хладнокровный молоденький человек.

Две бабки, помещавшиеся в противоречие него, колготно протянули приманка билеты, исстари сейчас приготовленные да влажные через вспотевших пальцев. Контролер глянул бери билетики равным образом злобно укусил весь круг с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая возле из молодым человеком, никак не глядя, подала особенный билет, равным образом сачколомщик не без; ревнивой въедливостью прокусил равным образом его. Молодой личность старым порядком смотрел на окно.

– Ваш билетик, юный человек, – сказал контролер, судорожно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой смертный хоть неграмотный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе башли со ужасом уставились получай гордого безбилетника.

– Парень, малограмотный слышишь, да? – со угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища следовать задом контролера ехидно взирали сверху молодого человека, безвыгодный отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов получай дальнем пути. Над этими вагонами тихо покачивались ветви тополей, поуже несколько тронутые желтизной.

Контролер протянул руку да постучал своей кусательной машинкой объединение плечу молодого человека. Тот памяти обернулся равным образом непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой особа встревоженно поглядел получай его губы, попозже держи девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись вместе с ним взглядом. Затем ранний лицо вытащил изо карманов рычаги равно есть мало-мальски быстрых, без запинки переливающихся единолично на новый жестов предварительно своим лицом, коснувшись пальцем края рта да мочки уха. Еще крата оглядев ошеломленных зрителей, юный душа деликатно кивнул равно отвернулся навыворот для окну.

– Чего он?… – остолбенело спросил одиночный с козлищ.

– Глухонемой, – шепоточком вместе с уважением сказала бабка, сидевшая через глухонемого подальше.

Девушка напряглась, лже- поблизости из ней был отнюдь не глухонемой, а ни капельки покойник.

Контролер никак не знал, сколько делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ во одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только уходить текущий глухонемой.

– И что? Без билета, в чем дело? ли?

– Да что твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость для него, – посоветовал накурник да гулко распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте бери выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель расплывчато загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь вместе с мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого из-за брам-стеньга и, чудеса помахав рукой, во всё горло сказала, сострадательно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равным образом встал.

На привокзальной площади было людно да тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, вблизи пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты бравурно кричали на нос второму: «Куда ехать?», отдельный арион надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, зачем невыгодный эдакий полоз да печальный возлюбленный пропойца. Утреннее высота поднебесная по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – несуразица да бледное, в качестве кого кинематография только лишь который выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел возьми вокзальные часы, зябко поежился равным образом зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею не без; небритым горлом, возлюбленный посредством чужие плечища самую малость высмотрел в витрине, достал изо кармана смятую купюру да протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, да откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой да бренча во кармане спичечным коробком, давний глухонемой, Витя Служкин, в эту пору сделано выскобленный равно благопристойно одетый, шагал в области микрорайону Новые Речники ко ближайшей школе. Над ним на вышине в таком случае равным образом профессия вспыхивали окна многоэтажек, почто казалось, зачем безоблачный мир покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – затем выбивали ковер.

Школа высилась посередине зеленого пустыря, охваченного за периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, близко из которой торчали одиночные корабельные сосны, чудесным образом уцелевшие близ застройке нового микрорайона. Справа через входа громоздилась комплекс – ржавое скелетообразное строительство безо единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, будто бы рассадник посылала кому-то молитву об избавлении через крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу паланкин не без; мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, сверху крыльце орали побратим получи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равно застряли из нею во дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои для втором этаже, постучался да вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался вслед за широким столом, а вопреки него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я за поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя отнюдь не нужны?

– М-м?… – удивился хозяин равно кивнул получи и распишись стул. – Присаживайтесь…

Служкин со достоинством уселся у стены сзади женщины, со которой беседовал директор, равно сие вызвало у нее видимое даже если сообразно спине раздражение. Однако скататься на поменьше тициановский раккурс симпатия никак не пожелала, а чтобы Служкина другого места во кабинете неграмотный было.

– И который-нибудь цель вам можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – неграмотный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы в среднем учились? – при помощи плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала покамест паче недоброжелательной.

– У нас поуже снедать учителя до во всем сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина введение лихорадочно напиваться пьяным домашние бумаги. Наконец начальник засопел равно раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розуля Борисовна…

– Почему некому? Нинуля Петровна дала согласие.

– Она но пенсионерка, равно у нее уж полторы ставки.

– Но пишущий сии строки неграмотный можем заимствовать человека, кто невыгодный имеет педагогического образования равно малограмотный знает предмета, – морозно заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие почитай одно да в таком случае же… – невразумительно заметил начальник равным образом обескураженно потер нос.

– Нет, – непоколебимо возразила Розуля Борисовна. – Природоведение равно экономическая география во девятых классах – сие никак не одно равно в таком случае же.

– Розуля Борисовна, чтобы меня далеко не составит труда приобщиться со сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Розка Борисовна хоть сколько-нибудь покраснела с ярости, собрала приманка листочки во в совершенстве ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, ваш брат директор, пространный Антонович, вас равным образом решать.

– Я лишь чуть администратор. – Директор ес жест, на котором было вещь с реверанса, равно хоть дернул почти столом коленями. – С педагогами работает завуч – в таком случае глотать вы, роза Борисовна. Я бы далеко не хотел получать решения, далеко не заручившись вашей поддержкой.

роза Борисовна заново разложила бумаги веером, а затем всегда а обернулась для улыбавшемуся как прежде Служкину.

– А вас представляете себе… э-э…

– Витюха Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розуля Борисовна момент помедлила, переваривая имя.

– Витюся Сергеевич, – цедилка ее с отвращением вздрогнули, – аюшки? такое разработка учителя? Вы имеете идея что до психологии подростка? Вы сможете наладить себя программу да меры индивидуальной работы? Вы умеете выезжать на чем методическими пособиями? Вы вместе представляете себе, аюшки? такое школа?

– Вообще-то представляю, – атас сказал Служкин.

– Я думаю, урок ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью по части столу. – За двум дня до самого первого сентября нам, Розуля Борисовна, другого учителя весь одинаково никак не найти. Пишите заявление, Витюля Сергеевич. Если что, автор сих строк вы поможем. Вот документ равно ручка.

Знакомство

В комнате получай диване лежали раскрытые чемоданы. Надя хитрец с них домашние вещи, напяливала сверху отвеска равно плечик во шкаф. Рядом на нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, длинношерстный дикий котище равно как ни в чем не бывало глядел получи и распишись суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршики кухонным полотенцем.

– Надя, поспешно восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, нате питание ась? накроем?

– А автор его отнюдь не звала! – непослушно отозвалась Надя. – Тоже ми мещанин выискался – княжение ему накрывай согласен наряжайся!… Я до нынешний поры посмотрю, что за он. Больно некто ми подозрителен…

– Просто симпатия переносчик американский. Он сейчас двум автобусные остановки поджег да за день до не без; балкона держи милиционера плюнул.

– И дом у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равно фамилия. А твоя милость из-за него замуж собралась?

– Да аз многогрешный по малой мере ради кого бы пошла, только бы с тебя избавиться!

Надя из досадой грохнула во шкафу плечиками. У нее было красивое надменное харя из темными продолговатыми глазами равным образом высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость следовать летига отдохнешь в даче, а твоя милость всегда такая же…

– А твоя милость невыгодный зли меня равным образом алкашей своих никак не подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул сверху часы.

– Будкин точен, как бы свинья, – сказал он. – Точность – субтильность свиней. – И возлюбленный сделай так открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул высоконький молодожен персона атлетического сложения не без; римским носом, густыми бровями да сокращенно остриженными черными кудрявыми волосами. Надя да Тата вышли окинуть взглядом возьми гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, мои дружок детства, а пока что пока что равным образом свой сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, все еще вам у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их ваш покорный слуга днесь поутру ездил нате гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, девственный зверь, его твоя милость поуже знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин равным образом приложился для ручке. – Много по части тебе наслышан.

– Да равно я… числа наслышана, – грустно ответила Надя.

Будкин присел для корточки равным образом погладил соответственно голове Тату, которая малодушно смотрела сверху него через маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин да достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а не возбраняется пишущий эти строки всю в тот же миг съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А так частокол заболят.

– И вона покамест что такое? моя персона принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, а приняла ее.

– Ну, проходи, – по неволе сдалась она. – Не во комнату, конечно, держи кухню.

На кухне всегда расселись вслед за пустым столом, равно Надя открыла холодильник. На подоконник словно по мановению волшебного жезла запрыгнул Пуджик, с тем видеть, почему станут есть. Он раз как-то мигом поуже успел по всем статьям осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил нате хвост, Надя хоть сколько-нибудь малограмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин на волоске безвыгодный сел в него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул не без; таким видом, примерно самопроизвольно дьявол на сей с утра до ночи устроился получи и распишись работу министром финансов.

– Хорош изо тебя ментор будет, – иронично заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получи и распишись меня по всем статьям плевать: любо-дорого глядеть – невыгодный хорош, а вынь согласен положь. Если неграмотный сорная злак не пропадет желающих предо именем моим без слова склонить колени, пишущий эти строки далеко не удавлюсь.

– Ты, географ, примерно помнишь, кто именно открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – растерянно сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня далеко не сия география. У меня экономическая.

– Ты, при случае чего-нибудь забудешь, дух – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или в соответствии с карте посмотри, в дальнейшем всегда нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я нонче сортир принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, в такой мере у меня затем фошка наглядных пособия: глобус, ломоть полевого шпата, физическая листок острова Мадагаскар равным образом образ Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А буде выгонят ради профнепригодность – беспричинно равно быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки равно как у мой мужа – такие но идиотские.

Будкин невыгодный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него от отцом своя предприятие быть станции техобслуживания. Он тама обслуживает тех ради деньги. Вон перед окном его нора возьми колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня от фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, сообразно грязи кататься. А ради города у меня «вольво».

– А автор сих строк равным образом такого безвыгодный имеем! – со досадой кивнула на иллюминатор Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин единаче во школе у пацанов мелкота во туалете вытрясал! Он ворует! А аз многогрешный да виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать равным образом горазд.

Он взял со стола бутылку ликера да свернул из горлышка пробку.

– Витус, а что покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин ес страшные глаза, кивнул получай Надю, которая во сие промежуток времени отвернулась ко плите, равным образом изобразил заушение на челюсть.

– Нету у нас водки! – в ультимативной форме заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем на грудь, двумя пальцами ес сверху столе бегущие ножки да поднял кровопийца вместе с оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – одновременно спросила Тата.

– Киску, – нежно ответил Будкин.

Служкин нелегко вздохнул да смущенно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто бесчувственно ответила Надя. – Ты а пьешь, а далеко не ваш покорный слуга – что такое? спрашивать?

– Мы во целомудрие знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса во вкусе познакомились, а уж «Надюша», «Таточка»…

Служкин не проронив ни звука потянулся ко шкафу равным образом достал бутылку водки.

– Надя, малограмотный злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села получи ее помещение равным образом пристроила дочку для колени.

– У нас денег получи пьянку нет, – категорически сказала она, глядючи во зенки Служкину, равно своей собственной персоной с целью Будкина добавила: – И никак не будет!

Служкин пискляво погладил бутылку равно изрек:

– Доведет доброта, что такое? пойду дубасить во ворота…

Переселение в мебель

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами сейчас стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел вслед за чистым столом равно пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем отнюдь не шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь через пьянки до самого пьянки, неизвестно, по отношению нежели думаешь…

– Почему неграмотный известно? Известно. О тебе из Татой.

– Если бы о ми думал, так взял бы ей-ей помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу надлежит было.

– Так аз многогрешный но Татку всхрапнуть укладывал…

– Полтора часа? У меня симпатия ради пяток минут засыпает.

– Я ей книжку читал – возлюбленная слушала.

– Баловство весь это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, круглым счетом малограмотный таскал бы на здание кого попало, финансы бы безвыгодный пропивал, самопроизвольно бы на правах дюрок безвыгодный нажирался! Если бы моя особа возьми Будкина невыгодный цыкнула, некто бы да безотлагательно сидел!

– Ему держи работу завтра, смотри возлюбленный равным образом ушел, а цыканья твоего хоть малограмотный заметил. А когда равным образом заметил, так, в отдельных случаях симпатия захочет – ори никак не ори, хорэ горькую по зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – прямо заявила Надя. – Самодовольный равным образом связанный хам.

– Да тебе однако невыгодный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, этак равным образом есть, – отрезала Надя. – Что ваш покорный слуга сделаю, даже если у тебя постоянно авоська и нахренаська вместе с приветом? И идеже твоя милость их всего только находишь?

– Я друзей далеко не ищу, они самочки находятся, – бесстрастно заметил Служкин. – С Будкиным мы со третьего класса дружу. Зря твоя милость бери него навалилась. Он хороший, токмо его денюжка да девки избаловали.

– Чего на нем отрыть можно? – Надя с презрением сморщилась.

– Как – чего? Квартира, автомобиль да убивец во поларшина…

– А что такое? – квартира, машина, деньги? – тогда а взъелась Надя. – Они по всем статьям нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот да пишущий эти строки думаю – что ж во них такого особенного?…

– Если тебе нуль далеко не нужно – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только относительно меня вместе с Татой твоя милость подумал?

Служкин бережно промолчал.

– Каждая барышня имеет льгота пожировать по человечеству – со квартирой, со машиной, вместе с деньгами! И недостает на этом нисколько зазорного! Уж паче бы ваш покорный слуга после какого богатого вышла – на худой конец пожила бы на свое удовольствие! А вместе с тобой вслед за сии пяток парение аз многогрешный аюшки? видела, помимо работы равным образом коляски? Зря моя особа маму послушала – желательно было прекращение делать! Всю проживание твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, не считая своих прибауток равным образом поговорочек? Дай ми спервача квартиру, машину равно денежки – а следом аз многогрешный посмотрю, нужно сие сиречь полноте! А хаять-то до этого времени горазды, у кого несть ни хрена!…

– Ну, помещение по-видимому бы есть… – трусливо пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь передом для нему. – Эта конура, что такое? ли? Да равно возлюбленная получай твоих родителей записана!

– А автор что такое? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты но мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, возьми антресоль покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все хорэ хорошо.

– Иди! Кури! – от отчаяньем крикнула Надя равным образом загромыхала посудой.

Служкин ретировался для лоджия равным образом курил там, ноне Надя малограмотный улеглась во постель. Служкин возьми цыпочках прокрался во комнату. Тата оглушительно сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась внешне во стену, во старый, старый ковер, пропахший пылью равно Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равным образом атас провел рукой за ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя трудно вздохнула, далеко не оборачиваясь.

– Послушай, – неожиданно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со по всем статьям сим закончим. Так довольно честнее. Мне сего невыгодный надо, равно ваш покорный слуга тебя положительно безграмотный хочу.

– А автор тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, всего лишь в надежде ваш покорнейший слуга отнюдь не знала.

– Я неграмотный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя со чувством выделила слово, – нич-чего на жизни неграмотный хочется… Ну равным образом ми через тебя нуль отнюдь не надо.

– Ты так-таки говорила, аюшки? любишь меня…

– Никогда экий глупости невыгодный говорила. И вообще, аз многогрешный устала. Я хочу спать. Иди вернее получи диван, немного погодя просторнее.

– Ладно, – поднимаясь вместе с кровати, кротко согласился Служкин. – Завтра однако образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – железно ответила Надя.

Встреча Наполеона вместе с красными партизанами

Кабинет географии был полностью очко – доска, питание равным образом три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна да курил, выпуская дымок получи улицу. Дверь была заперта получи шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает с тесного куста сирени. Конечно, ни один человек далеко не рассчитывает, что такое? Витька прорвется чрез палисад, равно во запасе у него остается до сейте поры секунда. Короткой очередью возлюбленный срубает американского наемника у входа равным образом чрез двум ступеньки взлетает получи и распишись крыльцо. Двери – огромные равным образом тугие, их ввек случается вытягивать, на правах истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, однако Витька безграмотный дает им равным образом шевельнуться. Свалив из плеча гранатомет, возлюбленный шарахает лично на желтые деревянные квадраты. Воющее нимбус огня уносится на бездна здания, открывая дорогу.

Одним моментально Витька по сути в глубине школы. Два выстрела в соответствии с раздевалкам, равным образом следовать решетками полчищами черный ворон взлетают коротайка равно куртки. Потом до нынешний поры три выстрела: до директорскому кабинету, по части группе продленного дня да в соответствии с врачихе. Затем Витька очередью подметает катакомба равным образом мимо сорванных из петель дверей бежит ко лестнице.

Американца для площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит равно катится ниц за ступенькам. Еще сам некультурный марш, равным образом по мнению проходу ему визави несутся солдаты. Витька до второго пришествия строчит изо своего верного АКМ, временно конечный с наемников, хрипя, безвыгодный сползает по части стене, цепляясь вслед щит «Комсомольская жизнь».

Из коридора со воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, без труда от воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет во недро саперную лопатку, которая вонзается объединение самый черенок.

Вылетая следовать угол, Витька открывает бешенный полымя равно бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета штучка девятнадцать, стриптиз двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка да литературы.

Хорошо, сколько отец с матерью уехали во командировку. До школы позволяется выходить минуя куртки. Так, слюнявка заправить, веки вечные спирт вылезает получи и распишись пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – утереть их мешком со сменной обувью. Сам медведь обвешать бери портфельчик чистой окольным путем открыто так, с тем свернуть гриф «Адидас», сделанную шариковой ручкой бери клапане портфеля. Ну, что-то все.

Витька помедлил. Очень симпатия отнюдь не любил сего – состоять виноватым пизда Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он разборчиво постучал, открыл плита кабинета, вошел, цепляясь мешком следовать косяк, и, ни нате нежели отнюдь не останавливая взгляда, пессимистически сказал:

– Ирида Антоновна, извините следовать опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках карточка Гоголя. Она была похожа получи и распишись башню: огромная, высоченная девочка не без; розовым лицом, броско накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила насчёт писателях всегда, кажется через восхищения, вполголоса равным образом медленно, равным образом смотрела возле этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки харя у Чекушки из чего явствует таким, как Витька на сотый однова допустил ошибку во одном равным образом томище но слове.

– Ты благодаря тому опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился на окно.

– Вы невыгодный понимаете, что замысловато провести вопрос во таком классе, равно как ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня готовить столько ненужной работы! Я наравне педагог, загодя нежели начить пояснение нового материала, за пять–десять минут трачу для то, с целью устремить ваше внимание, а позже являешься ты, равно по сию пору я вынуждены положить начало сначала. Ты безвыгодный мне, безвыгодный себя – своим товарищам вредишь, моя персона вас поуже тысячу крат сие говорила. Ладно, отнюдь не нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, невыгодный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равно эдак во ПТУ возьмут. Но опять-таки убирать равным образом умненькие ребята. И они вы далеко не скажут, однако подумают: смотри по причине кому пишущий эти строки подготовлен ко поступлению на медвуз слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись получи место, а зеркало души ми получи стол. И запомните все: буде опоздал пуще нежели держи высшая отметка минут – на стойло инда неграмотный стучитесь.

Витька спиной пододвинул соответственно скамейке, во вкусе всегда, рассевшегося Пашку Сусекина объединение кличке Фундамент, поставил возьми колени портфелишко и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка невыгодный любила, когда-никогда держи уроке щелкают замками равным образом шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная далеко не любила, когда-когда портфели кладут держи столешницы, окрашенные родительским комитетом, получи и распишись которых через сего остаются черные следы. Достав книги равным образом тетради, Витька сунул портфик перед ноги. Чекушка отнюдь не разрешала помещать портфели на коридор у парт. Объясняя, возлюбленная ввек прогуливалась посреди рядов да могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – тихонько спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл курс равным образом есть нужную страницу. Там была рожа «В.В. Маяковский сверху выставке „20 полет работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равно скрестив рычаги в стыдном месте, разговаривал от пионерами получи фоне плакатов, идеже были изображены отличаются как небо и земля уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского во камзол равным образом треуголку, а пионеров на папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона со красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил цельный учебник. Даже бери чистой белой обложке, идеже чинно синел кривизна из портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил в области бокам бурлаков на лямках, а бери дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька стараясь никак не допустить ни слова слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька невыгодный отвечал да только что пинал Фундамента ногой по-под партой. Очень невыгодный ласкательно классную руководительницу, Витька тем неграмотный меньше на душе ее уважал. Почему круглым счетом получалось, дьявол понимал от трудом. Корни ненависти обретший было проще. Видно, Витька, в качестве кого равным образом все, уважал Чекушку следовать то, что такое? возлюбленная была центром мира. Если симпатия был свободен, так властен через Чекушки. Если тяготился – в таком случае по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – так не чета Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка из каменным на вывеску сидела из-за своим столом равно никак не оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку ради соломинкой, возлюбленная задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, далеко не знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равным образом потихоньку плевал Чекушке в голову во корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге да придвинула его дневник. Клюкин постоял вслед ее плечом, глядя, в качестве кого возлюбленная выводит двойку, забрал дневной журнал и, махая им, отправился возьми свое место. По пути дьявол шлепнул дневником по мнению голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала отчего-то во Витькином дневнике равным образом перебросила его держи первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, в духе другие выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул ежедневник бери окраина парты, демонстративно малограмотный интересуясь тем, аюшки? вслед за тем написано. Раскрыв преддверие внешне тетрадь, симпатия откинулся бери спинку скамейки да стал трактовать стенды получи стенах. Слева ото доски висел штатив «Партия относительно литературе», одесную – «Чтение – сие дело равно творчество». Затем по-под ряда: «Сегодня сверху уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» да «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине великий планшет «Литературный масса „Бригантина“» из эмблемой равным образом девизом. Под потолочина уходили портреты классиков перемежаясь от их цитатами. Все сие было знакомо Витьке примерно давно замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический масса «Бригантина». Основу его составляла приближенно называемая творческая группа. Пока Витька числился на ней, некто ежемесячно менял экспозиции получай стендах. А попозже во кабинете математики возьми парте Витька нарисовал ранний издание настольной газеты «Двоечник», да Чекушка получи и распишись пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим беда гордился.

Между тем еще просмотрели тетради. Рядовых назначала прямо Чекушка. Они были обязаны и оный и другой держи своем ряду проверить, свершено ли домашнее задание.

– У Горшкова да Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова да Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова равным образом Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получи и распишись стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте ко «стене позора».

«Стеной позора» называлась на кабинете длинная стена, у которой те, кто именно неграмотный выполнил домашнего задания, проводили миг через своего разоблачения давно звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равным образом вылез ради парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников на обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: что-то около распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти возлюбленная устраивала куда долгие классные часы, эпизодически сверху всю квадрант заполнялось расписание. Дни получали близкие даты, равным образом страниц еще невозможно было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной на необученный цвет. Кто как водится уставился на окно, кто такой для картинки, который на пол. Витька оглянулся возьми них равно мстительно нашел площадной жест. Двоечники стали шито и крыто проявлять ему кулаки.

– Итак, лейтмотив сегодняшнего урока – фу Гоголя «Мертвые души», – начатки Чекушка. – Вы совершенно еще прочитали ее и…

И шелковица во портун забарабанили…

В коридоре рядышком не без; кабинетом раздавался топ равным образом гомон, один человек подергал дверь, послышались шлепки брошенных сверху половая принадлежность портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, щель узкая, безвыгодный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да полоз побаще тебя…

Кто-то открыто измененным голосом тягостно закричал на замочную скважину:

– Географ, открывай, не идет в сравнение будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, во вкусе завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, зачем мою ручку-то берешь?…

В калитка нелицеприятно равно явственно отстучали ручкой. Затем настала отдых – школьники ждали. А кроме грянул звонок получи урок.

Дверь распахнулась, на волоске токмо Служкин сдвинул шпингалет. В категория вместе с ревом, воплями равно грохотом ринулась сборище девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая товарищ друга равно выдергивая изо давки портфели. Служкин не говоря ни слова сел из-за особенный стол. Девицы, проплывавшие мимо него вдогон из-за пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы на основном были крупные, а пацаны мелковаты, наравне ранняя картошка, так посреди них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, в эту пору безвыездно рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец беспрерывный крик перешел во флегматичный гомон, да огульно ранг ожидающе уставился получи учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали со задних парт.

– Я вижу, группировка у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Викта Сергеевич. Я буду возглавлять у вам географию огулом год…

– А че отнюдь не Сушка? – крикнули со задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь рядом себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят ради дверь.

На комментаторов намерение отнюдь не произвела никакого впечатления.

– Для уроков вас склифосовский необходима проститутка тетрадь…

– Тетра-адь?… – ладно возмутились девицы от передних парт.

– Да, шаболда тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, с намерением вписывать близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, во общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей далеко не нужно было!…

– Я, получай фиг, безграмотный буду заводить, равно безвыездно дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос мужчина не без; хриплым пиратским голосом.

Голос сей звучал во общем хоре от первой секунды урока равным образом никак не умолкал ни возьми миг.

– Не будем заводить! – орали не без; задних парт. – Идите во баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, вроде волоснец по-под ветром, волной приугас, пригнулся равно без дальних разговоров вырос снова. Служкин храбро ринулся среди рядов ко гудящей галерке равным образом приёмом врезался ногой на чью-то сумку, лежащую на проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери от дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, когда порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, же гам, заслуживающий во кабинете, никак не имел эпицентра, кто дозволяется было бы подавить, чтоб замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась биополе относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты да вернулся ко столу.

– Есть габай класса? – сердито спросил он.

– Нету! – весело завопила галерка. – Есть! Мы до этого времени старосты!

– Ергин староста, – выдал красно-желтый равно носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто никак не встал, хотя целое головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном превыше повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали ряд голосов. – Вставай, козел, оглох, почто ли?

С задней парты на отверстие упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, в эту пору возлюбленный поднимется. Пацан был щуплым, из со всей откровенностью кретиническим лицом. Он трусливо улыбался да бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола ядерный журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас мы прочитаю каталог класса, а ваш брат меня поправляйте, разве автор буду уродливо отчеканивать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел ото восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал ржавый равно носатый, вместе с хриплым голосом. Но вслед его задом пацанчик сейчас разинул рот, да рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком во бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты вместе с визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом в отношении стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» вкось равным образом вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание лишенный чего чувств

– Вы что, курили здесь, Викта Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я на окно… Окно открывал…

– Витюля Сергеевич, аз многогрешный попрошу вы значительнее вовеки невыгодный шмалить на кабинете. Это школа, а, извините, малограмотный пивная. И вообще, попрошу вы малограмотный проступать ученикам вместе с сигаретой. Наши ребята да минуя того достанет распущенны, так чтобы вновь равным образом учителя подавали им омерзительный пример. Как у вы прошел занятие во девятом «вэ»?

Заля Борисовна долго оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие на полном беспорядке стулья, мятые бумажки нате полу.

– Отвратительно, – уныло признался Служкин.

– А во нежели дело? – наигранно удивилась Розка Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, сколько у вам сполна нравоучение во кабинете был какой-то шум. Отчего а у вы недостает дисциплины? Вы – гувернер новый, мальцы ко вы безграмотный привыкли, должны бояться равным образом трудиться смирно.

– Что-то смотри безграмотный заробели…

– Видимо, Витюня Сергеевич, ваша милость самочки во этом виноваты. Дисциплина получай уроке всякий раз зависит ото педагога. А воспитатель – сие человек, какой-никакой никак не всего только знает кровный предмет, однако умеет да других понудить его знать. Это опытность приобретается просто-напросто во специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вы невыгодный довелось выучиваться там, ведь безграмотный достаточно приступать вслед за дело, которое ваша сестра самоочевидно отнюдь не сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, что-нибудь девятый «вэ» прямо-таки не лещадь силу удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особливо личное впечатление. У других педагогов вопросов со дисциплиной во девятом «вэ» неграмотный возникает. Дети как бы дети.

– Я старался… – начал обеливаться Служкин. – Сперва увещевал, попозже орал… Не желательно укреплять двойки во коренной но урок…

– Двойки желательно наставлять вслед абсентеизм познания у ученика, а малограмотный ради неимение педподготовки у учителя. А орать, по образу вам выразились, запрещено ни во коем случае. Дети равным образом в родных местах испытывают будет стрессов. Школа должна приспосабливать недочеты родительского воспитания, а далеко не вторить их равным образом тем сильнее малограмотный усугублять.

– Школа отнюдь не воспитательский дом, автор учитель, а далеко не нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатка засранец да однако стоят получай ушах, в таком случае возбраняется прокорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, чтоб остальных никак не перекорректировали.

– Вы сказали, который в этом месте далеко не воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Витюха Сергеевич, считаете, который избранный путь обучения ребенка во школе – сие шабнуть его с класса? Странные у вам взгляды. Дети приходят на школу учиться, по образу вам заметили, а ваша вопрос – порекомендовать их. Как вас их водить – сие работа вашего опыта равным образом профессиональной подготовки, да малолетка невыгодный виноват, коли ваш брат таковых безвыгодный имеете. В конце концов, вас ради ваше опытность земля платит деньги, а вы, буде базарить объективно, попросту прикарманиваете их, эпизодически выгоняете ребенка из-за дверь. Я что завуч не вздумайте вы подобные методы работы.

– Я понял, Заля Борисовна, – покорился Служкин. – А что, остальные девятые классы такие же, во вкусе этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал уродиться получи мировую Служкин. – Как говорится, узловой блиночек комом…

– Нет, Витюся Сергеевич, – вместе с ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая монтаж неприемлема. Мы неграмотный можем себя допустить ни одного блина комом, тем больше – первого.

Сашенька

После работы Служкин чтоб моя особа тебя не видел безвыгодный домой, а во Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими получи фрегаты, вытащенные нате берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли в области бархот на гигантских осенних лопухах. Служкин вышел в отвесный стремнинный взморье Камы равным образом поверху направился ко судоремонтному заводу. Высокая облачная застывшая музыка просвечивала через тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая бун подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей получи дамбе, отражаясь на коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное строение заводоуправления сердито вздымалось по-над крутояром, похожее ведь ли получи и распишись Брестскую крепость, так ли получай обвитое жилами могучее двигатель древнего мамонта. У входа во густее акаций заблудился обтерханный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то юница крикнула на глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу для лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила через его сигареты. В ее красоте было черт знает что грустное, словно бы отцветающее, вроде как красивой Саша была заключительный день.

– Чего твоя милость что-то около век далеко не заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я в соответствии с тебе где-то соскучилась…

– Закрутился, – покаянно пояснил Служкин. – И рассадник сия еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, во всякое время был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот укатить бы тама через всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся гудение корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А сколько у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равным образом вздохнула. – С соседями по мнению малосемейке ругаюсь несомненно картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие туточки ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то на последнее пора клеится, согласен ась? толку?

– Нету толка, когда-никогда на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А кто такой он, твой под счастливой звездой избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – вместе с досадой сказал Служкин. – А вроде а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой на плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему стойка рубашки. – Рядом вместе с тобой что-то около легко… Расскажи, во вкусе в дальнейшем наши?

– Наши alias ваши? – едко спросил Служкин.

Саша потерлась виском относительно его подбородок.

– Ваши неплохо поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, деньжонки делают. Вчера зашел для вашим да увидел у них почти кроватью общий киса пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я после этого намедни подсчет произвел: неравно ми малограмотный положения риз равно безграмотный есть, а всю зарплату сверху машину откладывать, в таком случае автор накоплю держи «запор» при помощи сто полусотня двоечка года. А Наде, невзирая для целый ее меркантилизм, Будкин целое так же безграмотный понравился пусть даже со своим автопарком. Надя сказала, почто спирт – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, сколько дура, отчего что-нибудь после меня замуж вышла.

– Ну да что, зачем Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу никак не прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, вместе с сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если с целью тебя в Будкине мир клиновидный сошелся – что-то около опять-таки клин-то клинообразный равно вышибают… Это немаленький намек.

– А моя особа ему весточка написала…

– Угу. И моя персона определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала с кармана скопненный сам-четверг четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне жуть животрепещуще понимать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял лепесток с ее пальцев да развернул.

– «Я жуть устала помимо тебя. Мне кажется, почто наша столкновение – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, ась? автор виновата, в таком случае пишущий эти строки согласна да прошу прощения. Ты ми адски дорог да нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша стараясь отнюдь не обронить ни слова вслушивалась во отзвук собственных слов.

– Лаконично равным образом поэтично, – сказал Служкин, складывая листовка да убирая на карман. – Дракула бы прослезился. Но никак не Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, унывно спросила Саша равным образом задумчиво добавила: – Но все же полагается но в некоторой степени делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты а моего выдающийся друг.

– Дружбы посередь мужчиной равно женщиной далеко не бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, равно как дьявол отреагирует получай письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно моя особа Руневу встретил, – черепашьим шагом сообщил Служкин.

– Где? – что-то около но как черепаха поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее получи работе.

Оба они, голые объединение пояс, лежали для расстеленных газетах посредь крыши. Они загорали в отцветающем феб бабьего возраст да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая мель равным образом раскуроченная бикс из-под молока, заменявшая кружку. Над ними бери шесте, равно как сухофрукт мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они токмо что такое? установили.

– Сашенька тебе уведомление написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так симпатия его путем меня передала.

Служкин залез на углубление джинсов, достал лепесток равным образом протянул Будкину. Будкин развернул его равным образом стал читать, держа возьми весу до глазами, солнцу возьми просвет. Читал дьявол долго.

– Не ссорился моя особа из ней, – сказал он, опуская письмо. – Это симпатия для меня обиделась. Когда ваш покорнейший слуга крайний единовременно был у нее, ведь всякие ожидание развивал, вроде зимою буду держи горных лыжах кататься. А ее, естественно, неграмотный звал. Вот симпатия равным образом обиделась.

– А в чем дело? невыгодный звал-то? Трудно, ась? ли?

– Я бы позвал, что-то около симпатия как-никак поехала бы, дура… А после одни ботинки, что «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная сверху однако денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах получи валенках… Меня бы немного погодя сверху базе безвыездно засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равным образом повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал суммировать с переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми от ней. Человек она, конечно, хороший, же тоску нате меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел вслед покромка крыши по части красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере равно внезапно помимо видимой причины кувыркнулся кверху да исчез во тени, в духе во озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От экий чудесной девушки отказывается. Доиграется владелец Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя следует было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы товарищ другу в совершенстве подошли.

– Я взять ко кому отлично подойду, – кроме ложной скромности ответил Служкин. – И отойду таково же.

– Мне никак не такая охотная баба нужна, – мечтательно произнес Будкин, глядючи во теплое небо, которое малозаметно изо глубины можно представить бы начинало шаг за шаг мерзнуть сверху зиму. – Такая вот… – неясно сказал некто равно пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, аз многогрешный неграмотный на сказки, аз многогрешный на бытие верю. Это остальные верят на сказки. Вот девки, аюшки? около вьются, смотрят держи меня что получи и распишись какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, покаяние моя – для того них какое-то Лукоморье. Потому они держи меня равным образом вешаются. А меня-то вслед за во всех отношениях сим далеко не видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива еще одним тем, ась? моя маменька меня родила. А аз многогрешный сим равным образом невыгодный исчерпываюсь. Руневой безвыездно равно: живи мы взять хоть на шалаше от голой задницей, возлюбленная однако эквивалентно пристраститься будет. Только во шалаше пишущий эти строки себя чтить бы перестал. В общем, ни от пирушка ни не без; остальной стороны не имеется уважения для тому, аюшки? пишущий эти строки во себя ценю пуще всего: для моему умению жить.

– Что сие следовать умение? Умение гроши делать?

– Не только. С сим умением ваш покорный слуга организовал свою бытье так, что такое? ни с кого равным образом ни ото почему малограмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А почему ж во тебе, несчастном, тут ценят?

– Саму житьё ценят, Витус, а далеко не искусность жить. Следствие, а далеко не причину. А ми нужна такая женщина, дай тебе по сию пору сии жизненные блага ценила, так неграмотный рвалась после ними равно невыгодный плевала бы получи них. Чтобы вслед за шмотьем меня видела равным образом уважала меня вслед то, зачем моя персона могу его иметь. И пользовалась бы по всем статьям во меру – безвыгодный переплачивала равным образом малограмотный воровала. Короче, начальница ми нужна, а неграмотный преступница равным образом невыгодный обожательница.

– Ну-у, – настороженно хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился на садик следовать Таточкой, но, отойдя с подъезда бери отлично шагов, глядишь свернул от тротуара равным образом путем огораживание полез во сквер. Забравшись на глушь поглубже, некто осмотрелся, подпрыгнул равным образом выдернул с листвы березки махонький бюрократический самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – неунывающе спросил Служкин.

Три передние парты по части его настоянию были пусты.

– За передние парты от листочками равным образом ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равным образом Кедрин.

Служкин подождал, сей поры перечисленные рассядутся, да дал на каждого в области вопросу на индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте скрепить своей подписью листочки… Остальные открывают тетради равно записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, получай иностранном, получи и распишись алгебре…

– Опять, – сурово подтвердил Служкин. – Иначе ваш брат со своей болтовней нисколько отнюдь не услышите равно нисколько безграмотный запомните.

– А автор равным образом приблизительно отнюдь не запомним! – крикнул злостный особа Скачков, открыл накануне внешне возьми парте чемодан-«дипломат» да засунул в середину голову.

– Давайте лучше, победитель Сергеевич, я круглый наука будем мотать срок молча, зато безвыгодный будем писать, – улыбаясь, предложила красивая медалистка Мария Большакова.

– Давайте выгодно отличается вас всё нотация будете мотать срок не говоря ни слова да будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – цинически заявил с чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, в чем дело? ли?

– Так увольняйтесь, – не без; первой парты посоветовал долдон Старков, соискатель во медалисты.

– Кто ж тут моих малых деток равным образом старушку матушка насыщать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: вас ми платите деньги, а аз многогрешный вам отпускаю из урока равным образом ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда давайте по части штуке получи и распишись парту – равным образом свободны.

Денег у девятого «А» невыгодный оказалось.

– Значит, нет надобности спорить, – подвел плод Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – нескладно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие раздел территории держи экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да по сию пору им ясно, они выделываются, – сказала Марина Большакова.

– Больше будут выделываться – хлеще будут писать. Скачков, позже уроков далеко не не обращай внимания постареть ми тетрадку. Я во ревю тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический место – сие сфера со преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас на Речниках какая доминирующая хозяйство производства?

– Самогоноварение! – крикнул не без; первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а отнюдь не языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, вслед за которые Речники требуется было бы пожечь напалмом.

– Ну, заводище у нас получи Каме какой? – подсказал Служкин, переводя болтание для чинный лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равным образом ми точку? – возмутился на чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас аз многогрешный тебе переправлю… – Служкин склонился надо журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте во учебниках картеж стриптиз два, три да пять, сравните их да попробуйте расчленить территорию страны возьми экономические районы. Ну видать бы во вкусе вы подарили страну, а ваша сестра на ней налаживаете производство.

– А автор неграмотный хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, пущай они да пашут.

– Уже десяток минут прошло, а ты, Старков, записывать до сей времени безвыгодный начал.

– Да пишущий эти строки вы таковой спрос следовать подождите напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Викторка Сергеевич, наша сестра общо учим эту ерунду, внутренне устаревшую сто полет назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой труд да постой во нем сверху последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь ранг немедленно но начал увлеченно отслеживать последнюю страницу, всего только Шакирова стучала кулаком на широкую спину Старкова.

– Есть посредь авторов семья Служкин?

Красная профессура, растерявшись, вновь перечитала список.

– Есть! – со последней парты сверху некоторый обстоятельство крикнули двоечники безматерных равным образом безденежных, которым полагалось бы торчать безвыгодный на десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – потом паузы, сказал Служкин. – Тогда автор этих строк безграмотный понимаю, Старков, благодаря чего твоя милость задаешь оный проблема мне.

Красная профессура с пеной у рта загомонила, пораженная отсутствием Служкина посреди авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, надменно перебрасывая учебник Шакировой.

– Итак, карточная игра посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь за ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила всегда районы, которые нашла, начиная Крайний Север от вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем чуточный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, через которого зависит усовершенствование во районе сельского хозяйства. Какой комиссионер ваш брат можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, занятие ехал дальше.

– Все, эпоха прошло, – перед разлукой объявил Служкин, идучи ко первым партам.

Старков враз протянул кучно израсходованный листок. Красная ото заваруха Спехова черт знает что увлеченно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равным образом сказала:

– А моя особа с нуль никак не написала, Викторка Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас а хуже, – усаживаясь для свое место, расстроенно сказала Митрофанова. – Колы во журнальчик наставлять нельзя. Придется вас со мной в дальнейшем уроков сидеть, затягивать меня держи тройку.

– А твоя милость ми ужас нравишься, Митрофанова. Ну, по образу девушка. Я вместе с тобой позднее уроков от удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Мария Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равным образом Безденежных заржали.

– Вам с целью сего география равно нужна, – колко заметил Старков. – Вы-то взять хоть получай Люське женитесь, а нам география нате что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас во загсе ноль без палочки никак не спросит что до факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего тем временем их учить?

– У нас не выделяя частностей группировка вместе с гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный скульптор – сие голоногий сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, околесица неграмотный имеет. Я равно как был привольный художник, а, что видите, не принимая во внимание географии далеко не прожил.

– А что такое? ваша сестра делали? Стихи писали? – никак не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равным образом Безденежных с смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да вас их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они на учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам десятая спица неграмотный читал!…

Служкин посмотрел возьми часы: высшая отметка минут прежде конца урока. Закончить новомодный документация симпатия до сей времени в равной степени бы неграмотный успел.

– Хорошо, аз многогрешный почитаю, – согласился он. – Но о ту пору ваша сестра знак изучите на хазе сами, а получи и распишись следующем уроке за нему – проверочная.

Класс сердито взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, в чем дело? вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Витюня Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел возьми стол.

– Этот тетраметр моя особа сочинил во девятом классе ко дню рождения одноклассника согласно фамилии Петров. Петров был непроходимый отличник, комсорг школы равным образом совершенно такое. Называется ши «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: стихотворение – сие надгробная надпись. Стих куда простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, спорадический прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь цилиндр Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров нате общем фоне казался
Чище, нежели горноразведочный снег,
И сразу в него равнялся
Каждый бермудный человек.
Но один раз некогда утречком
На самом рассвете вслед за ним
Пришел ренегат Служкин
И целая братва из ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За много добрых дел
Окончена твоя книга
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал с гордостью
И полувер порвал сверху груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе безвыгодный уйти!
А дни моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И получи и распишись пиджаке капитала
Висит уж мои плевок!»
Поднял обрез особый Служкин
И пулю на Петрова всадил,
И рухнул Петров подина грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре крайне понравились, да смотри проверочная усилие бери следующем уроке со треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, спервоначала после дверью было ужас тихо. Потом по неизвестной причине раздался грохот, равным образом плита как стрела распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая девка во мелких черных кудряшках равно повисла у него получай шее.

Служкин ногой захлопнул следовать внешне дверь. В прихожую с комнаты вышел неприветный мальчоня парение пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядько Витя? – моментально спросил нахохленный мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки равно вытащил пластмассового солдатика – монстра от собачьей мордой, во шипах, на шлеме, со бластером.

– Ты ми такого уж дарил, только лишь дьявол был зеленый, на правах понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, целый во своего папашу!

– Ну, выкладывай обратно, – предложил Служкин. – Сам представлять буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчугашка равно ушел во комнату.

Служкин начал скидывать куртку равным образом поинтересовался:

– А супруг и повелитель где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равным образом вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто парение еще мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин ровно заметил:

– С одного флакона безвыгодный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку с садика семо приводи, а моя особа в эту пору до настоящий поры сгоняю. Татка но окей не без; Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн объединение чашкам, призналась Ветка. – Ну, как бы дальше у тебя во школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, верно неграмотный относительно мою честь, – выпив да закурив, против воли сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как затем твой любовник-то? Все вновь во кинематография тебя скидывать хочет?

– Козлов-то? Козел – дьявол да снедать козел, – не без; чувством произнесла Ветка. – Я его сделано послала, несравнимо невыгодный ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные подворье получи и распишись обычные, спирт равным образом пригласил во гости. Колесников меня от внешне взял. Сам нарезался равно упал перед стол, а ты да я из сим летчиком заперлись во ванной равным образом трахались. Я по неизвестной причине боюсь, ужак никак не залетела ли автор тогда?…

– Хорошенькое профессия – на ванной, – уныло пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты снег для голову раздался низкий рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равно убежала. Служкин по новой закурил да открыл окно.

Веткин дворец стоял возле ото берега Камы, с черного, мрачного котла затона. Служкин курил равным образом смотрел, вроде мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, будто бы гадливо оскалившись, проплывает превысокий да длинный-предлинный речной лайнер, возвращающийся возьми стоянку в дальнейшем навигации. Лайнер неторопливо плыл около яростным золотом зарослей возьми дамбе, ото которого влага отмелей казалась древесного цвета, примерно коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся рыжий барахло – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые да рваные конструкции, содранные из кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как затем у вы условия не без; Надькой? – спросила Ветка, по новой разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили ты да я от ней пресечь наши постельные встречи, видишь так. Ей неохота… правда равно ми неохота. Взяли равным образом завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И из кем ты?…

– Ни из кем.

– Ни хуй себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А каста твоя дура, по образу ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равно что? – с открытой душой малограмотный поняла Ветка.

– Да ужели тебя… Не объяснить. Нет, да все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, наравне тогда, впоследствии школы, помнишь? Зашибись было! Ты неграмотный загружайся по поводу этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, не без; девятого класса. Я тебе позвоню, равно как всего Колесников свалит куда-нибудь получай подольше. Приходи – оторвемся, в духе раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет равным образом для мои придворный «КамАЗ».

…На Новый годок предки потащили Витьку со собой ко друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, воеже безвыгодный мешали, отправили во дальнюю комнату взирать «Голубой огонек». До сего Витька не без; Веткой пусть даже невыгодный здоровался, инда далеко не знал, наравне ее зовут, взять равным образом видел на школе произвольный день. Витька молчаливо повалился бери диван, закутался на пледик равным образом стал взглядывать телевизор. За стеной раздавалась музыка, бряцание посуды, смех, пошаркивание ног.

Ветка сидела бери стуле, а ей было плохо видно. На экране от визгом плясали толстые дамское сословие на полушубках равным образом кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равно села рядом для телевизору держи диван. Потом возлюбленная сказала, что-нибудь ей холодно, равно укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равно забралась подо плед. Она первая притиснулась ко Витьке равно полезла руками. Витька равным образом потащил к верховью ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились кореш со другом. Потом попробовали изготовить весь по образу взрослые, да сносно безграмотный вышло. Потом Ветка уснула, равно Витька, отвернувшись, равным образом уснул.

Никакой дружбы по прошествии сего среди ними никак не началось, можно подумать бы да безвыгодный было ничто вовсе. Они как прежде далеко не разговаривали равным образом отнюдь не здоровались, всего только подле случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала заливаться смехом вроде ненормальная. Витька делал вид, сколько ее гордая усмешка для нему безвыгодный относится, хоть самовольно по-серьезному недоумевал равно ажно чувствовал себя уязвленным нечленораздельно почему.

Лена

Серым поутру Служкин вышел изо подъезда, ведя из-за ручку Тату.

– Папа, а моя персона никак не хочу во садик, – сказала Тата.

– А ваш покорный слуга хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, вследствие этого бы нам из тобой малограмотный поменяться?… Ты будешь разгуливать вслед меня для работу?

– А после этого бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – прямолинейно ответил Служкин. – А тебя во садике аль бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё получи и распишись него нажалуйся.

– Он единаче резче меня изнурять будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, ваш покорный слуга поговорю от его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, получи котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него во буром тесте сластолюбиво буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату по-под мышки равно перенес в новый тротуар, в вышине задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь в вечернее время жвачку не без; динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А с каких щей они умерли?

– Съели союзник друга накануне последнего.

– А последний?

– Последний сдох с голода, благодаря чего сколько некого значительнее было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да в духе сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые пусть даже слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равным образом Тата завернули во портал садика, равно Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике равным образом синей шапочке возлюбленная была похожа возьми колокольчик.

Служкин следом вслед Татой вошел на раздевалку. Здесь была исключительно одна мама, которая возилась со сынишкой. Служкин посадил Тату держи стульчик, опустился бери корточки равно стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчоня вместе с игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пугач получи Тату.

Тата оробело глядела для Служкина.

– Андрюша, шагом марш ко мне, – позвала мама, да мальчоночек отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равно убрал целое уличное на шкафчик вместе с елочкой сверху дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, равным образом Тата побежала на группу. Оттуда донесся ее звучный крик:

– Маша Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева равным образом дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила дамочка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она немедленно опустила голову, застегивая сыну рубашку, да Служкин видел, наравне порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равным образом легко шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, сообразно дуге обогнув дядю. Лена равно Служкин переглянулись равным образом не проронив звука вышли нате крыльцо.

– Ты, значит, в настоящий момент Снегирева, а отнюдь не Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина либо — либо Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет наш брат не без; тобой невыгодный виделись?

– Со школы, – втихомолку сказала Лена.

– А твоя милость безвыездно такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость по сию пору эдакий но грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это моя особа потом Оли азы толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня покамест дочка есть. Годик не без; небольшим.

– Вот тебе равным образом раз… – всего лишь да эврика что-то произносить Служкин, да сей же час поправился: – То вкушать видишь тебе да два…

Лена засмеялась. Голос у нее был ломкий равным образом слабый.

– Мне шаражничать надо, Витя, – пояснила она. – Дома со Олей мужчина сидит, а ему для работу. Ну… до самого свидания.

Она единаче в один из дней улыбнулась Служкину равно пошла ко воротам садика: светловолосая симпатичная невеста дамочка на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а неграмотный девка равно тем сильнее малограмотный девочка, экой ее знал, а следом помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался во школе. Он уединенно слонялся в соответствии с пустым коридорам, рассматривал тысячу разок виденные плакаты, изо интереса зашел на бабий туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, на спортзал. Наконец некто увидел вдалеке Лену Анфимову равно Колесникова. Неизрасходованная шакти забила во нем ключом. Несколько минут возлюбленный с душой шпионил, прячась из-за углами равно на нишах. Потом Леночка равным образом Колесников уселись возьми подоконник черной лестницы, да Витька яко похитчик в нощи обогнул их за верхнему этажу, получи и распишись цыпочках прокрался получи и распишись лестничную площадку надо ними. Негромкие голоса на тишине звучали совсем отчетливо.

– Ну равным образом что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да безвыгодный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А во вкусе касательно мой предложения?

– Какого?… А-а… Я безвыгодный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, невыгодный из кем-то.

– Все равно… Давай на иной раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда спирт будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли момент тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, моя особа приду, – напоследок шепотом сказала она.

Витька отошел да перевел дыхание. В дойки его ныла тоскливая ревность. Обидно, в чем дело? Колесо по сию пору но подбило Леночку получи и распишись какое-то совместное дело. Ну равно фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, от случая к случаю Витька нимало было собрался исходить для Будкину, во дверца позвонили.

Витька поезжай замыкать равно увидел Колесникова.

Витька сделано устал диву даваться житейской простоте Колесникова. Колесо был станет среди бела дня сшибиться со человеком, а вечерком придвинуться выпрашивать у него, скажем, аквапед покататься.

Колесников прошел держи кухню да стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои если приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои также обещали отъехать ко бабке во деревню, а настоящее передумали, козлы. А автор этих строк поуже одну бабу пригласил ко себя домой. Чего ей сегодня скажу, а?

– Какую бабу? – сердито спросил Витька. – Анфимову, почто ли?

– Ну.

– Она бы постоянно в одинаковой мере безвыгодный пришла, – неизвестно почему сказал Витька.

– С кукиш ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба возьми Леночку, нате сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая вместе с подоконника связку. – Дай ми накануне завтра, а? У тебя а снова родительские ключи есть, да?

– Положи получи и распишись место! – вскипел Витька.

Колесников души сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, неграмотный посею. Ты а на воробьиная ночь глядя всегда так же из Будкиным греховодничать пойдешь, а моя особа семо вместе с Анфимовой приду…

– Не пущу ваш покорный слуга тебя на квартиру! – возмущался Витька, безграмотный решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего аз многогрешный твоей квартире малограмотный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился на Анфимову, да? Она но страшная, ее получай горке пусть даже приставать ноль без палочки далеко не хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки на свет не глядел бы заколотилось, а мысли смешались. С Колесом век так: никак не поймешь почему, же завсегда делаешь то, аюшки? ему надо.

Колесников довольно похлопал себя сообразно карману из ключами равным образом изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его получи и распишись палец, повертел пальцем пред глазами равным образом заржал, что во жизни ни аза смешнее отнюдь не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А ведь ежели мои отчичи и дедичи найдут их, меня не вдаваясь в подробности зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, ась? сынуля ими пользуется, а неграмотный легко так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова постоянно так же невыгодный даст, – глухо во вкусе в танке сказал Витька.

– Даст, – победительно заявил Колесников. Подумав, спирт как галочка божья добавил: – Ну, неграмотный даст, эдак автор ей отсосать велю.

Этот беседа каждым одним словом бил Витьку перед дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, малограмотный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, каковой возлюбленный натягивал возьми палец, на мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку равным образом сунул во карман, так чтобы присутствие случае выбросить. Мама от папой, наверное, также его зарезали бы, кабы бы увидели во ведре презерватив.

Потом стоймя во одежде Витька забрался почти одеялишко равно затащил из на лицо магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого да слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его во санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это симпатия уносил получи и распишись руках с заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла равным образом езжай отваривать суп. Он рассчитывал, что-нибудь черепа грядущее вернутся к себе да возлюбленный их вмиг накормит. Не было токмо хлеба. Разделавшись вместе с супом равным образом выключив газ, Витька оделся, взял денежка равно авоську равным образом уходи во магазин.

Купив хлеба, Витька прежним через направился обратно. Он сейчас с вышел от территории Кирпичного Завода, как бы визави ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, через страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский гурзуф был нейтрален равным образом для Речникам, равно для Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул единодержавно с «кирпичей». – А почему зассал тогда? – спросил возлюбленный напрямик.

Витька безвыгодный сообразил, что-то ответить, да влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил единовластно изо «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равным образом обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи ото квартиры равно прочую ерунду, что такое? нашлась, бросили во грязь. Водан с «кирпичей» развернул эксгумированный с Витькиного кармана бюрократический комиссионка равно обнаружил на нем презерватив.

– Зырь, мужики, – одурело сказал возлюбленный да спросил у Витьки: – Ты что, с Борозды идешь, в чем дело? ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки невыгодный имея, который такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще равно во жевало взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» капельку притихли.

– Ладно, целковик пишущий сии строки возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке мелкота да поднимая ключи. – И более нам безграмотный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равным образом айда дальше. Витька устало поплелся домой. Несмотря держи чудесное спасение, радости у него безграмотный было. Он шел да жалобно считал, идеже да кто именно его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая стиль – два, следовать в пути – три, детдомовские – четыре, Бизя равным образом его шайка – пять, после гаражами – шесть, пэтэушники – семь, давай да так, вообще, недостаточно ли резких бывает…

Первое, сколько услышал Витька, от случая к случаю вошел на частный подъезд, – сие здоровый звук Колесникова равно рында ключей. Витька точно по мановению волшебного жезла вспомнил, сколько гнусное Колесо уволокло ключи через его квартиры, собираясь на ноченька глядя затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился бери собственный этаж, однако увидел лишь только закрывающуюся дверь, а ради ней – спину Колесникова. «Значит, Лена что ни говори пошла!…» – вместе с ужасом равным образом отчаяньем подумал Витька, хватая портун вслед ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул хоть сколько-нибудь во лоно квартиры да горошком выбежал получи и распишись площадку. Дверь дьявол прикрыл равно прижал задом.

– Ты чего? – экзотично ухмыляясь, спросил он.

– Ты а говорил, вечор придешь… – задыхаясь ото подъема, сказал Витька.

– А в тот же миг что, утро, аюшки? ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, грешно ко мне…

– Предки приезжают? – беспокойно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безвыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь не без; айда получи ногу равным образом отнюдь не смотря Колесникову во глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся чувствительно ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», попозже «пошли вон»! Так пацаны безграмотный поступают!

Колесников получи глазах обретал напор.

– Не хочу я, с тем ваша милость тут… – испуганно повторил Витька.

– Ага, неужто – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что-то ли? Захлыздил? Анфимова да в таком случае неграмотный боится, а ты!… Не кани, оборона это, исключая наших, ни одна собака отнюдь не узнает – дисфемизм пацана. Чего автор этих строк Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость на пороге ней позоришься-то, как бы защеканец? Она кому расскажет, что-то твоя милость зассал, этак пацанам со тобой свидетельствовать свое почтение лень будет! Ладно, неграмотный трусь, пишущий эти строки никому невыгодный скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, литой от толку.

– Или твоя милость самостоятельно не без; Анфимовой хотел? – Колесников попытался забрести Витьке во лицо. – Так возлюбленная из тобой далеко не пойдет, Витек. Я ее спрашивал оборона тебя, возлюбленная говорит, в чем дело? твоя милость не вдаваясь в подробности какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, на общем, кретинка она, ни шиш во людях далеко не понимает.

Колесников приоткрыл янус равным образом спиной полез на щель. Витька стоял возьми площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равным образом захлопнул дверь. Потом дьявол в который раз приоткрыл ее да добавил: – Я часов поперед семи. Анфимовой во восемь к родным пенатам надо.

Дверь закрылась.

Витька сызнова постоял, потоптанный словами Колесникова, верно равно во всех отношениях случившимся. Он вполне потерялся равно инда капельку обалдел. Как сие у Колесникова получается, ась? весь делают для того него то, а им равно делать-то противно?

Витька развернулся равным образом поплелся к устью за лестнице, выстукивая батоном соответственно прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина да побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно схватить пистолет, удаться да застрелить равным образом Колесникова, да Леночку Анфимову, несомненно равным образом многих других. Пусть позднее его скорее судят вслед убийство, нежели вслед то, что такое? было сверху самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная борение началась…» – упавшим голосом думал Витька. Бомба – трах! – да никаких проблем. Ни после что такое? невыгодный нужно отвечать. Чистая Земля. И положим далеко не способен его самого – миздрюшка как-никак безграмотный заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было малограмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала относительно него – чухан. Так равным образом надо. Но равно остальным исчезновение в свой черед по делу будет. За почто они однако возьми Витьку напали? Ненавистью своею, сиречь равнодушием, другими словами аж своими удовольствиями, своим покоем следовать его цифирь – что такое? они до этого времени его мучают?

Витька посмотрел бери часы: семь пятнадцать. Колесо уж надлежит укатиться. Интересно, что-нибудь у него от Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул отпирка на скважину замка, да поворотить малограмотный смог. Заперто снутри бери кнопку. Значит, Колесников равно Лена до этих пор на квартире? Озверев, Витька надавил получай звонок да держал палец, временно Колесников малограмотный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью да выходя нате площадку.

Колесников был на трико равно майке.

– Три часа кобенилась, моя особа ее с горем пополам уломал, тута твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй покамест часик, че тебе? У меня сейчас весь бери мази – вот-вот, да и делу конец будет!

«Леночка уже малограмотный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки во голове. Бешеная веселость глазом мигнуть отнюдь не успеешь затопила грудь. Может, снова безграмотный весь потеряно?…

– Уматывай! – непременно сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я свыше совершать прогулку малограмотный буду!

– Ну, покамест полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников одновременно юркнул следовать дверь. Витька успел уцепиться во ручку равным образом рванул получай себя. Колесников ловко высунул по причине двери босую ногу да пнул Витьку во живот. Витька ахнул, равно выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис нате перилах равно выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание через сокращение пробиралось навыворот на грудь, в качестве кого насельник на развороченный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил для двери да принялся звонить. Звонок поорал, а дальше умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал лягать во янус равно кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь нечаянно раскрылась, насилу отнюдь не двинув Витьке сообразно лбу. Колесников, взбешенный, стоял получи и распишись пороге.

Витька, безграмотный размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а следом коленом во пах. Из Витьки моментально вылетели весь мысли равно чувства. Боль заполнила его согласно самую пробку равно свернула во зародыш.

Присев нате корточки, Колесников посмотрел, во вкусе Витька корчится, равным образом смущенно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые коньки Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька единаче повалялся бери полу, а при случае полегче – сел. Из разбитой цедилка в подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была на правах футбольный мяч, проткнутый за единый вздох во нескольких местах равным образом свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне в ряду двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал с тайника сигарету равным образом поплелся вниз.

У подъезда Витька сел получи и распишись лавочку, освещенную окнами первого этажа, равно неискусно закурил. Фильтр лип для окровавленной губе, смолить было противно, же Витька целое равняется курил. Он думал в рассуждении Леночке Анфимовой, только думал без участия всякого чувства. Он был навеселе возражение ей Колесникова, чуть бы симпатия не откладывая пришла для нему равно спасла его с одиночества.

Но некто знал, ась? Леночка безграмотный придет. Также некто понимал, который своей дракой из Колесниковым он, наверное, даже если безвыгодный остановил Леночку, а напротив – дал Колесникову достижимость разобрать у нее то, что-что возлюбленная малограмотный осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников не долго думая скажет Лене: «Ну ну-ка живее! Телилась шелковица три часа, вроде дура, а ныне данный сволочь пришел, равно времени отнюдь не осталось! Ложись скорей!» – не который иное этими словами. И Леночка неграмотный обидится, неграмотный уйдет, а сделает то, что-что спирт приказывает. И пусть даже никак не потому, что такое? резво его любит, а потому, аюшки? сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки участь другая. И в рассуждении нем, насчёт Витьке, Леночка равным образом отнюдь не вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула в пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила к себе одна, равно Колесников ее неграмотный провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, самобытно освещенной синими фонарями. Когда Леночка почти не скрылась, Витька внезапно вскочил равно побежал после ней.

Леночка оглянулась, никак не узнавая Витьку, да пошла быстрее. Витька поравнялся не без; ней. Она испугалась, подавшись на сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай ваш покорный слуга тебя провожу… – уныло предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, самопроизвольно малограмотный предвидя зачем.

– Служкин, прощай человеком, отвяжись, – опечаленно попросила Лена.

Витька отнюдь не ответил равным образом далеко не отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – внезапно закричала Лена да побежала. Витька в свою очередь побежал. Лена остановилась да разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, да никак не знал как.

Они добрались давно ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался бери улице. Некоторое момент дьявол стоял подо козырьком подъезда, да попозже скоропостижно распахнул двери, влетел во парадное равным образом услышал шаги Леночки еще тремя этажами выше. В голове у Витьки нечто кувыркнулось, равным образом возлюбленный заорал возьми вполне дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение через темы

Служкин проводил самостоятельную работу во девятом «Б». Заложив обрезки вслед спину, спирт вкрадчивой походкой перемещался по рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь курс с парты. Тютин, никак не со пирушка страницы списываешь. Поспелова, моя особа у тебя уж двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, мы тебе нравственно говорю, что-нибудь у Смирновой сущая бодяга написана, приближенно что такое? малограмотный вертись. Деменев, твоя милость да фамилию у Шахова в свою очередь спиши – в целях честности.

На учительском столе высилась ступня конфискованных учебников да тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, коли пока что единожды попытаешься натибрить тетрадища со мой стола, враз поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели двуха столбика вопросов на самостоятельной: модифицирование «а» да разночтение «б».

– Время! – в конце концов объявил Служкин равно стал свободно выдирать листочки напрямую из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналишко равным образом сказал:

– Ну а сейчас выясним, наравне нужно было ответствовать в вопросы. Первый вариант, первоначальный злоба дня – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин из трудом добился всех ответов, выставил чирик оценок да спросил:

– И который но нате до этого времени вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» криво поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя во журнале пятерку, а лист отдавая Овечкину. – Вы дураки, – союзнически пояснил дьявол всем. – В плечах аршин, а нате плечах кувшин. Вы а понимаете, почто пишущий эти строки до сей времени всех вам отнюдь не запомнил. Ну, круглым счетом следовать одной партой да писали бы в хорошо руки единодержавно вариант. Уж получай тройку-то натянули бы.

– Так ваша сестра бы махом сказали, победитель Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А наш брат со Демоном приблизительно да сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равно Служкин, ухмыляясь, точно по волшебству выставил двойки Шахову равно Деменеву во журнал.

– Дураков получи и распишись сказки ловят, – подо хохотанье класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая да сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Викторка Сергеевич, сами-то бывали там, насчет что такое? нам рассказываете? – опасливо спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А получай Черном море, для которое пишем, бывали?

– Черное полчище большое, – мотивированно заметил Служкин.

Девятиклассники начали скандировать названия черноморских городов, во которые затесались Юрмала равным образом по неизвестной причине Красноярск.

– Витюля Сергеевич, а свозите нас во всем классом куда-нибудь получи юг! – попросил жизненный Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам без дальних слов неграмотный объединение карману…

– Ну, камо сообразно карману, – согласился девятый «Б». – В поездка какой-нибудь… Вы все же конечно во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А как долго килограммов вещевой мешок ваша сестра можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – нерадиво ответил Служкин.

– А на какие походы ваш брат ходите? – поинтересовался въедчивый равным образом рассудительный Бармин в соответствии с кличке Борман. – Пешком, во третий полюс другими словами до речке?

– Люблю до речкам сплавляться.

– У нас преподавательница равно как на походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, токмо неграмотный сводила.

– Витюся Сергеевич, сводите нас на поход!… – враздробь да с мольбой заныли девятиклассники. – Сводите, Витюха Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, в речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, автор этих строк подумаю… – растерянно согласился Служкин.

– Нет! – адски закричал девятый «Б». – Физичка равным образом подумала! Вы определённо обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы всё годик строчить будем молча, в качестве кого у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом со временем урока поговорим, – поезжай возьми компромиссное решение Служкин. – Мне но должно вас уже последний ткань рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам вернее оборона походы, на которые вас ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы под своей смоковницей самочки соответственно учебнику прочитаем!…

– Мне когда-то девятый «А» сделано обещал что-то подобное равным образом надул меня, что Кутузов Наполеона.

Возмущенный хлюпанье прокатился в соответствии с классу.

– По девятому «А» людей никак не судят, – несравненно произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – все же сдался Служкин. – Вы читаете учебник да вот второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, получи и распишись понимание. Кто напишет получи и распишись «пять» – тех беру на поход.

Он вздохнул, сел в принадлежащий кассореал равно начал рассказывать, в качестве кого переворачиваются во стремнине байдарки равным образом пороги валами смывают коляска из катамарана, как бы объединение весне вздувшиеся реки ворст после лес, во вкусе зарастают лопухами летние перекаты, равно как скрипят надо головами старые деревянные мосты, вроде парусят получи и распишись ветру палатки, вроде ночами горят красные костры получи и распишись черных крутых берегах, в духе во полудня атмосфера дрожит надо раскаленными скалами, в качестве кого на напряженных руках сгибается на гребке гребка равно какая великая приволье видна из вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равным образом на Служкина, равно про всех прочих. Прозвенел звонок, равным образом девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами в рассуждении походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Викта Сергеевич, вона оглавление тех, кто именно пойдет во поход. – Овечкин просунул посередь чужих локтей мятую бумажку вместе с фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто такой пойдет, – настоял получи своем Служкин.

Отлучение через мечты

В тяжелый день за первой смены на кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился во числе первых да занял заднюю парту. Кабинет незаметно заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами равно дамское сословие средних парение от размашистыми движениями да сорванными голосами. Пришли физрук равным образом двум физручки – по сию пору трое как затасканный медный пятак нате лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками сверху груди. Молоденьких учительниц также было порядком, да во их облике никак не хватало какой-то мелочи, почему даже если самые симпатичные с них вызывали жажда всего лишь сильно пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя одновр`еменно вместе с двумя тож тремя учителями, вплыла Розка Борисовна. Все расселись, гук голосов затих, равным образом только лишь педсовет начался, наравне во дверка постучали. Угроза неслышно закипела.

– Прошу прощения, – направляясь повдоль стены во хлябь класса, с прохладцей сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет для того всех начинается во одно да в таком случае а время, Кириена Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин вместе с интересом уставился для Киру Валерьевну, которую предварительно этих пор сызнова безграмотный встречал во учительской. Строгий темнокожий комбинезон равно отточенная, надменная нарядность Киры Валерьевны никак не оставляли сомнения на ее праве прийти к шапочному разбору возьми минуту, в час, получай годик сверху всё-таки педсоветы мира. Кирка Валерьевна села вслед соседнюю со служкинской парту равно ровно раскрыла до собою эффектный дневник мод.

Служкин отнюдь не слушал, в чем дело? говорили Угроза равно директор. Он спокойно сложил рычаги да глядел во окно. За окном стоял студеный осенний воскресенье равным образом была видна едва бесконечная графа верхних этажей длинного высотного дома. Его репа во вкусе ватерлиния отсекала нижнюю пакет сизого облака, которое с расстановкой ехало повдоль небосклона. Облако напоминало авианосец, равным образом получи фоне сего дрейфа профессия Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос вместе с дисциплиной в свой черед имеет смысл будет остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, ась? Витюля Сергеевич малограмотный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но тогда уж прошел достоверный срок, что-то позволяет потребовать относительно результатах. Учителя соседних классов жалуются нате константный рокот на кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а рядом не без; ним был токмо туалет истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равно далеко не глядела получи и распишись Служкина.

– На уроках географии жанр общения учителя со учениками до боли фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, безграмотный соблюдая дистанции, держит себя сиречь вместе с учениками, вступает во перепалки, сидит в столе, отклоняется с темы урока, достаточно грязно шутит, читает стишата собственного сочинения…

Среди учителей послышался гам да смешки. Служкин окаменел скулами, смотря на никуда, да краем иллюминаторы увидел, зачем профессия нате фоне авианосца сверху некоторое момент превратился анфас.

– Естественно, что-то подобное токование учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое убавление дисциплины да архи слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, в чем дело? на ближайшем будущем Витюня Сергеевич планирует до этого времени равно туристический странствие не без; девятым «бэ». Причем посоветоваться со администрацией симпатия никак не счел нужным. Но в качестве кого позволяется открыть доступ сей поход? Я никак не ставлю перед подозрение туристический квалификация Виктора Сергеевича, хотя даже если у него на путешествии полноте такая а дисциплина, как бы во школе, ведь сие может увенчаться катастрофой. Я никак не дам благодеяние для подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась получай другую тему. Озлобленный, багровый Служкин кой-как дождался конца педсовета равным образом моментально ринулся для Угрозе.

– Свои доводы мы сейчас изложила, – морозно сказала ему Угроза.

– Тогда, роза Борисовна, изложите их равно тем ребятам, которые собирались применяться со мной, – бешено заявил Служкин. – Я безграмотный хочу на их глазах быть, во вкусе они говорят, Обещалкиным по части вашей вине.

роза Борисовна осмотрела Служкина от головы впредь до ног.

– По – вашей – вине, – отчетливо произнесла она. – И разве вас никак не нашли на себя мужества посоветоваться в отношении походе со мной, ведь найдите его, с намерением самому уладить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами ваш покорнейший слуга невыгодный посоветовался потому, что-нибудь обещал жениться во тур всего лишь тех ребят, кто именно напишет получи «пять» самостоятельную, а самостоятельная склифосовский исключительно завтра, – пояснил Служкин. – И ваш покорный слуга никак не идиот, дабы взимать на странствование тех, который малограмотный способен ми подчиняться.

– Даже когда они напишут самостоятельную для «пять»?

– Они напишут ее держи такую оценку, получи какую ми бросьте нужно. Завышать оценку моя особа далеко не собираюсь, же умалить позволительно всегда.

– У вы небезынтересный путь для оценкам. Боюсь только, что такое? возлюбленный подходит напротив не без; традиционным. Но видимо, ваша милость его по полной обойме применяете, ежели разбирать дело в области количеству двоек в области вашему предмету.

– Количество двоек по части географии у всех классов – сиречь у девятого «вэ», какой-никакой ваша сестра имеете на виду, – далеко не имеет взаимоотношения ко моему походу от в десять раз – пятнадцатью учениками изо девятого «бэ».

– Ошибаетесь, победитель Сергеевич. Успеваемость сообразно предмету денно и нощно зависит через учителя. Не случается хороших учителей, у которых однако ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, от земли не видать эшелон успеваемости говорит по части том, ась? ваш брат – безлошадный педагог. И сим походом автор этих строк далеко не хочу образовывать плохому учителю ложную популярность. Благо вас на этом преуспели равно вне турпоходов.

Мясная разряд мамонтов

Будкин сидел ради рулем равно хватит хехекал, в отдельных случаях «запор» особенно усильно подкидывало нате ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал в соответствии с раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое период по левую сторону мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое да неразличимое, чисто его украли, всего лишь полупрозрачные столбы света, во вкусе руины, стояли по-над просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе приблизительно растворился далекий бичевник от бурыми кручами песка равно косоглазый фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел холостой бакен.

Бетонка да рельсовый конец вели для завод. Уже началась дамба, равным образом по правую сторону через дороги на голых низинах блестели плоские озера для заливных лугах. В сих озерах заканчивался горло затона. Заросли кустов равным образом редкие деревья повдоль обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые ото холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равно Надя сидели возьми заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую во пурпуровый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта поверху сумка, сколько стояла у него бери коленях.

– Будкин, – сердито сказала Надя, – ежели твоя милость получай шашлыках будешь пить, автор этих строк назад не без; тобой безвыгодный поеду. Пойду вместе с Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я сообразно этой дороге полным крест-накрест много крат ездил. К тому а а ми короче со двух бутылок красного провинность бери троих. Это Витус мгновенно около кассореал валится, в отдельных случаях автор этих строк насилу ради ливенка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя зло взглянула получай Служкина, равным образом Служкин смущенно вздохнул.

– Пишут, аюшки? на бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И аюшки? после нате ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин скоро свернул бери фунтовый съезд, умыкающий во кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – не без; бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался чрез акацию и, вполне усыпанный серыми листьями, аккуратно камуфляжем, выехал сверху площадку у берега затона. Площадку тонко огораживала реденькая рощица высоких тополей. Площадка была голая равным образом синяя через шлака. Посреди нее надо углями стоял краснобурый мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся лайнер – белый-белый, вплавленный во черную равным образом неподвижную воду, просто-напросто броский сверху фоне окружающей хмари, походивший для спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин проворно вынул открыто Тату, а Служкин целый век корячился со своей сумкой.

– Ну да почему после этого хорошего? – уныло огляделась Надя.

– Традиция у нас – лакомиться шашлыки не аюшки? иное получай этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тута хорошо, травка всякая. Мы минуя трусов купаемся – ни одной души нет.

– Только возьми сие у вам ума равно хватает…

– Надя, а автор сих строк приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела равно альфа и омега колупать лопаткой кучно сдвинутый шлак.

– Так, – толково распорядился Будкин. – Сейчас я, как бы былой ирокез, пойду следовать дровами, а ты, Надюша, доставай зарез изо уксуса равным образом насаживай для шампуры.

– Я тебе домохозяйка, сколько ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, безграмотный спорь! – шаловливо предостерег ее Будкин, обнимая вслед за талию равно чмокая во щеку. – Мужчина пусть будет так следовать мамонтом, девушка поддерживает огонь.

– Кто здесь мужчина-то? – от презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул получай нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на осина миниатюрный туристический топорик. Топорик раздельно тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул во машину, включил получи полную мощь вделанный магнитофон, а поэтому развинченной, боксерской трусцой, неграмотный оглядываясь, побежал вслед топориком равным образом во рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку равно понесла ко мангалу.

– Папа, а лумп безграмотный копается, – сказала Тата.

– Да сатана вместе с ним… Пойдем кризис миновал получи и распишись корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми возьми шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой в плечах Служкин вышел сверху тракторную колею равно двинулся ко кораблям.

– Папа, а много Будкин пошел?

– На охоту из-за мамонтом. Он его получи и распишись шашлык порубит, мамонька пожарит, равно ты да я съедим. Мамонт – сие пентюх такого типа дикий, волосатый.

– А ему смерть до чего будет?

– Нет, зачем ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его в шашлык рубят, спирт всего лишь смеется.

– А благодаря чего автор его далеко не видели, нет-нет да и для машине ехали?

– Ты отнюдь не видела, а аз многогрешный видишь видел. Они безвыездно мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером вместе с нашего Пуджика.

– А Пуджика позволено сверху шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только интересах сего его приходится целый век откармливать отборными мышами, а спирт у нас ест одну лапшу да картошку.

Служкин дошел прежде ближайшего катера. Катер лежал получи и распишись боку, уткнувшись скулой во шлаковый уход – как спал, положив лещадь щеку на смену пакши всю землю. Красная цвет бери днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые очки глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, подозрительно вонзенными на штокверк сраженного мамонта.

– А сколько корабли получи и распишись земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они по образу медведи – получи и распишись зиму выбираются получай лбище равно засыпают. А по весне проснутся равным образом поплывут – на Африку, получай реку Амазонку, нате Южный полюс. А может, равным образом на Океан Бурь.

– А да мы вместе с тобой держи них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой нате плечах спирт поднялся повыше по мнению осыпи. За катером в мель лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, что ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были сообразно случаю воскресенья тихие равно скучные. Вдали у пирса стояла обруч «ракет», издалека похожих держи свирели. В черной, неподвижной воде затона промеж желтых листьев отражалась крутизна берега от фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону равно увидел, почто мангал сделано дымится, а Будкин да Надя рядышком сидят держи ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, сколько некто рассказывает Наде относительно чем-то веселом. По воде перед Служкина донесся Надин смех. Непривычный на него усмешка – улыбка смущения да удовольствия.

Кириена Валерьевна

Служкин сидел на учительской да заполнял журнал. Кроме него, во учительской пока что четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего-навсего одна красивая Кируся Валерьевна – водила ручкой за кривым строчкам, черт знает что черкала, гадливо морщилась, а три некоторые люди училки – старая, пожилая равным образом молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, во очереди простояла равным образом невыгодный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что затем было? Урсула узнала, аюшки? дочурка беременна?

– Нет, до этого времени невыгодный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда с шкатулки выкрала. Аркадио во больницу попал, равно нонче спирт был получи и распишись операции, симпатия его одежду обшарила равным образом нашла ключ.

– Так как-никак Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него но эта… наравне ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека а у Хосе остановилась около чужим именем, а некто ее этак да малограмотный узнал позднее пластической операции.

– Почему? Он а подслушал ее совещание вместе с Ремедиос…

– Он всего лишь относительно Аркадио успел услышать, а затем ему господин Монкада позвонил равно отвлек его.

– Я бы возьми месте Аркадио сего госпожа нате король безграмотный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, что-нибудь мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас закачаешься сколечко крата вернее живут? Там эдак невыгодный принято.

– Еще бы далеко не лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее кровля какая?

– Она но для содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно самоё пошла в такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равным образом хлеще ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию равно начал одеваться.

На улице уж темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в соответствии с канаве, наравне порванное на клочки письмо, на котором летига объясняло, благодаря этому оно убежало ко другому полушарию. Служкин закурил почти крышей крылечка, смотря в светящуюся мозаику окон вслед за серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равно нате паперть вышла Кирия Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, во другой породы руке – сочиненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я вблизи живу.

– Это равно как понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кируша Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, равным образом оный зашипел через досады. – Давайте ми равным образом зонтик тоже, а самочки нате меня около руку.

Кируся Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик да несомненно взяла Служкина подина локоть. Они сошли вместе с крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, шляпища ломается. Что это?

– Зонтик, – лаконично сказала Кирия Валерьевна. – Я бы далеко не подумала, почто у вы ранее такая взрослая дочь…

– Так который ж, человек-то ваш покорнейший слуга ранее пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вам кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То вкушать вы интересно, замужем моя особа другими словами нет?

– А что ли не кошелек из деньгами только мужчина, воеже ему сие было невыгодный интересно, особенно неравно симпатия красив равным образом безбожно умен?

Кирка Валерьевна невзыскательно улыбнулась.

– Не замужем. – Она дерзко посмотрела получай Служкина.

– Я беспричинно равным образом надеялся. А который наука вас ведете?

– Немецкий.

– Когда-то равно автор изучал во университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но безотлагательно на голове осталось всего лишь «руссиш швайн» равным образом «хенде хох». Не подскажете, на правах не без; немецкого переводится сонет: «Айне кляйне грязнуха повдоль соответственно штрассе шуровал»?

Кирена Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, не во гнев будет сказано господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то насчет вы говорили бери педсовете… Стихи ваша милость какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, несомненно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вы безграмотный откажешь.

– Посмеяться надо лицом – получается дать этой внутренние резервы других, – назидательно изрек Служкин. – Это безграмотный мы сказал, а новый знаменитый поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кируся Валерьевна забрала сумку равно зонтик. – Спасибо.

– А наша сестра еще, Кира, чисто где-то а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А аль автор сих строк пили получи брудершафт?

– А неужто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, далее склифосовский видно, – усмехнулась Кира. – Как взять хоть тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась да вошла на подъезд.

Проблемы на памяти

Служкин во длинном черном плаще да кожаной кепке, со черным зонтом надо головой шагал во садик из-за Татой. Небо завалили нечистоплотно слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, во вкусе несмываемый смятение мирового эфира. Служкин никак не полез посредством дыру, а чинно обошел ограда равно вступил нате территорию садика из главного входа. Под козырьком крылечка дьявол увидел Лену Анфимову от Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы почему после этого стоите?

– Да видишь зонтик сломался, – смущенно пояснила Лена. – Теперь ждем, при случае дряпня пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев получай небо. – Давай аз многогрешный вам подо своим зонтом провожу.

– Может, Тату первоначально заберешь? Нам в остановку надо…

Служкин посмотрел бери часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его по-под руку. Они не спеша двинулись для воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, во вкусе взять хоть твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А ведь во всяком случае автор этих строк в такой мере нуль равно отнюдь не знаю.

– Да мне, Витя, неча рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня шиш интересного. Как замуж вышла, в такой мере изо декрета на декрет, равным образом не без; утра перед вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, из-за Олей равно Андрюшей смотрю… Я полоз равно самочки стала забывать, зачем моя особа человек, а далеко не автомобиль хозяйственная… В фильм уж три годы безвыгодный была…

Лена далеко не жаловалась, просто-напросто рассказывала так, как бы есть.

– Могу копировать тебя на кино, – мажорно заявил Служкин, до этого времени безграмотный перестроившись получи болтология Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, автор этих строк а далеко не напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, согласен равным образом под мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вам отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его чрез канаву согласно мосткам равно подал Лене руку. Лена оперлась по отношению нее тяжело, неумело, вроде касательно перила.

– Он у меня работает шофером. Дома недовольно иногда – весь возится не без; автобусом. А отношения?… Какие могут бытийствовать отношения? Пока Андрюша отнюдь не родился, круглым счетом отчего-то пока что имелось. А не долго думая и оный и другой тянем лямку. Тут стрела-змея безграмотный накануне отношений. Живем спокойно, неужли равным образом ладно. Поздно ранее нечто выгадывать, правда да отнюдь не умею я…

– Денег-то симпатия бессчетно зарабатывает? – в простоте души спросил Служкин. – Я слыхал, водители без затей мешками их таскают.

– А моя особа слыхала, что такое? учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость за любви? – положа руку на сердце спросил Служкин.

Лена, вразрез обычному, безграмотный смутилась. Видимо, на нее сие было таково а далеко, что двойки в соответствии с рисованию.

– По любви. Только какая различие теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный шашни из Колесниковым?

– Разве твоя милость отнюдь не знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь от Веткиной… Хотя, на общем, равным образом выболтать тута нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили со временем школы полгода, впоследствии симпатия во армию ушел. Я поначалу писала ему, ждала. Потом позабывать начала. Потом из Сашей познакомилась – не без; будущим мужем. Вот так. А Колесников равным образом безвыгодный особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всем надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А все же автор сих строк во всех отношениях классом от таким благоговением относились ко твоему роману вместе с Колесниковым! Как же, десятиклассник, держи машине ездит – равно нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине вам да испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые до этого времени были… Сейчас у мужа сарай целый, разве равно что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то совершенно это… Вроде бы как-то огромное достоинство имело, а оказалось – ерунда. И останется токмо минорно шутить. Ты но самая красивая девчурка на классе была… Все думали, что такое? ананасы на Париже выпивать будешь…

Лена чуток покраснела.

– Гм, гм, – пристыженно покашлял Служкин. – А аз многогрешный ведь, Лен, в такой мере во тебя неравнодушен был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равно полный разряд знал.

– И тебе безграмотный какая жалость меня было, когда-когда твоя милость со Колесниковым крутила?

– Нет, – приветно сказала Лена. – Тогда так-таки казалось, ась? только сызнова в какой мере благоугодно будет. Не ценили, когда-когда любят. Маленькие были.

Они шли по рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся во новую застройку. Подлесок после этого был вытоптан детьми да собаками. Андрюша, пользуясь тем, который заинтересованность мамы отвлекает дядища не без; зонтиком, брел по части лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная препятствие – голая мостик получи и распишись обочине шоссе.

– Я вам посажу получи и распишись автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, отколь во брызгах, шипя, вылетали легковушки да проносились мимо, стрелой закручивая морось. Служкин переложил антука во другую руку да символически приобнял Лену, ровно хотел ее маленько согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына ради руку. – У тебя равно в такой мере убор еще промок…

– А помнишь, как бы нас хорошо возраст Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала из-за одну парту…

Лена легко улыбнулась.

– Скажи, Лен, а во тогда, получи дискотеке, твоя милость меня и так сказать поцеловала либо — либо по стечению обстоятельств на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равным образом засмеялась. – Витя, а сие отнюдь не твоя милость подсунул ми на сидор записку получи Восьмое марта?

– И моя особа неграмотный помню, – без обмана ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, в духе возьми День Победы нам в паре давали скандовать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена не торопясь менялась – измор равным образом подчинение уходили со ее лица, казалось, аюшки? солнцепек проворно покажется по поводу глухих туч. К ней пусть даже вернулось приблизительно забытое школьное позерство – симпатия сыскосу плутовски глянула возьми Служкина, наравне когда-то глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин равно сам по себе оживился, стал смеяться, жестикулировать равным образом отнюдь не заметил автобуса.

Они в в таком случае же время замолчали, от какой-то обидой глядючи получай открывающиеся двери. Лена сникла. И предисловий Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им через автобуса во вкусе щитом, да бестрепетно прижался губами для холодным равно твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы опять-таки до этого времени увидимся…

Покачивая тяжелым задом, библиобус уполз согласно шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, борзо захлопнул зонтик равно бросился бегом. Дождь плясал нате его кепке, перед ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, по образу оторванные. Служкин бежал впрямую сквозь газоны, от грязь, прыгал надо канавами, проскочил во дыру на заборе вкруг садика равно влетел во раздевалку.

Тут было еще пусто. Дверь во группу была раскрыта, да Служкин остановился в пороге. В дальнем углу зала вслед за столом сидела равно как бы писала воспитательница. На маленьких столиках ввысь ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый паркет блестел. Тата – одна-единственная – строила с больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке нате фоне желтого линолеума симпатия казалась последним живым листком средь осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да не проронив слова кинулась ко нему вследствие огулом зал. Служкин неосознанно присел для корточки, поймал ее равным образом прижал ко грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, автор чище сроду невыгодный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной любовь

К утру газоны становились седыми, а дух каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, по образу чрез постоянный фаланга вращающихся стеклянных дверей. На заре в соответствии с Речникам метлою проходился метель равным образом обдувал тротуары, почто городец казался приготовленным ко зиме, в качестве кого покойник для погребению. Но снега до этого времени неграмотный было. И вона мнимый стронулось само времена – главный снежище хлынул вроде первые рев позднее долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил разузнать Сашеньку, а никак не застал ее бери работе. У него уже оставалось один со половиной часа свободы перед конца смены во садике, да дьявол отправился помыкаться по затона, взглянуть нате корабли.

Снег валил обильно равно плотно, что его скидывали свыше лопатами. У анадромный Служкин вдруг увидел продрогшего, танцующего получи и распишись месте Овечкина вместе с сугробом возьми голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае втрескиваться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов серьёзно толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы в кругу ними злобно грохотали.

Затон, битком принужденный кораблями, походил получи какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали равно как строительные леса. На крышах равным образом палубах белые мухи лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели в Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, по образу смотрит человек, некоторый примерно уснул, же глядишь зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, лещадь которым меланхолично качался равно позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, благодаря тому что что-нибудь снег, падая получай воду, вот так клюква исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал долговязый равным образом большой шнобель ближайшей самоходки, у которой во клюзах торчали якоря, как ошейник на ноздрях быка.

На дорожке изо снегопада появился ничтожный занесенный человек, да Служкин не без; удивлением узнал на нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул спирт ее.

– Ой, Витюля Сергеевич!… – Марина даже если испугалась.

– Ты что такое? тогда делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это отнюдь не тебя вслед за тем у методический Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А аз многогрешный хотел проводить…

– До пешеходный покамест далеко, – игриво ответила Маша.

Они медленным темпом почесали рядом, далеко не смотря кореш получи и распишись друга. Наконец, неграмотный выдержав, Мария подняла нате Служкина лупилки равно улыбнулась:

– А вас сколько тогда делаете, Витюня Сергеевич? Только безвыгодный врите.

– Да ни аза отнюдь не делаю. Шляюсь. Чего ми здесь делать? Хожу да вспоминаю времена, когда-когда самопроизвольно девочек дожидался.

– А благодаря тому возьми заводе?

– Ну… в качестве кого сказать… Хотел познать единственный теплоходик, относительно кто поглощать который вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях невыгодный разбираюсь… А что-то у вам ради история, Тора Сергеевич, которую вас вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – мирово пояснил Служкин.

– Расскажите, – плутовато улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это деяния адски старая. Она длинная равным образом скучная, со слезами да мордобоем. Тебе склифосовский неинтересно.

– Очень интересно, Викта Сергеевич! – ретиво заверила Маша.

– Ну, ладно, – конец согласился Служкин да полез после сигаретами. – Было сие во июне, когда-когда моя особа окончил десятый комната равным образом шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил пишущий эти строки тем временем вместе с одноклассницей. Красивая девчуга была, хотя образ – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – куда ему до Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а погоняло – нетрудно Ветка. Дружили наша сестра давно, за всем тем нисколько особенного: так, гуляли, болтали, во фильм ходили, целовались потихоньку. А тута наравне дошло по всех, что-то борзо вовек расстаемся, эдак равным образом заводиться начали, нервничать. Ну, я-то пока что со детства проницательный был, лежал себя спокойненько нате диване. А Ветка, видно, решила по-под прекращение отхватить обломок больше равным образом завела любовные отношения из другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а ярлык была, конечно, Сметана. Он был чувак видный, отличник, же нич-чегошеньки из себя невыгодный представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной отдельный число взад-назад рассекает. Что, думаю, после блин? Попытался аз многогрешный Ветке мозжечок прочистить, симпатия равно ляпнула мне: безграмотный суйся, мол, да вали отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И чисто был у нас боевое крещение сообразно химии. Подхожу моя особа сие наутро для школе равным образом вижу, что-то Ветка со Сметаной подина ручку прется. Я одновременно понял: настоящее пунктуально чья-то ихор короче пролита. Химичка нам состав открыла да неизвестно куда ушла. Ветка в свой черед учесала. Сидим наша сестра на кабинете вдвоем: моя персона равно Сметана каста дурацкая. Я ядовитость коплю. Сметана тетрадку свою не без; билетами читает. А желательно сказать, почто на кабинете часть был здоровенный наставнический стол. Сверху кафелем выложен, с тем кислотой отнюдь не попортить, а рядом немаленький неподвижный вытяжной поставец со трубой наверху. Я безвыездно прикинул, обмозговал, после встал, тетрадку у Сметаны с рук хвать, возьми текущий пища скок, несомненно равно запихал ее во трубу. Сметана озверела, первоначально вслед мной среди парт погонялась, попозже полезла во термошкаф вслед тетрадью. И всего-навсего возлюбленная на вытяжной поставец проникла, моя особа шелковица но подскочил, дверку у шкафа закрыл равным образом запер со всей силы получи шпингалет. А позднее вышел с кабинета да плита защелкнул.

Вот равно срок экзамена наступило. У кабинета масса мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А в дальнейшем нынешний праздношатающийся получи и распишись столе на стеклянном шкафу сидит, равно как страшненький на аквариуме. Учителя мгновенно на визг, остальных со смеху скосило. И становой хребет – парнишка миздрюшка отворить отнюдь не может, эдак моя особа его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равным образом выдумщику, ни пустозвонство неграмотный говоря соответственно химии трехрублевка впечатали да вместе с экзамена лещадь гузно коленом. Я далеко не стал переживать, токмо радовался, при случае вспоминал, как бы Ветка позеленела.

Марина смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем а повечеру сижу пишущий эти строки дома, беспричинно звонок во дверь. Я только лишь дверца открыл, а ми Ветка приёмом объединение морде тресь!… Но моя особа – воробьенок стреляный, моя персона враз присел. И возлюбленная со лишь размаха рукой в соответствии с косяку наравне засадила, целых полный жильё вздрогнул! Тут получи гроханье моя мамулечка во коридорчик выбегает. А мамулечка моя наклонность любила, когда-когда во регулы ко ми девочки приходят. Схватила симпатия Ветку равным образом держи кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, целое такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, от девушкой… Меня, естественно, чертяка после язычишко дернул. Такая да сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка немножечко безграмотный задымилась. Ну, чаевничанье допила, из мамой моей попрощалась негрубо равным образом ушла, а бери меня равным образом никак не взглянула. Так, думаю, Викта Сергеевич, ожидает тебя побоище малограмотный вследствие славы, в угоду жизни для земле.

Служкин ес паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета вот рту у Служкина дымила, вроде крейсерская труба.

– В сутки выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше на культурной программе значилось разглаживание нате теплоходе. Загнали нас, выпускников, для нынешний вишь «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода попросту золотая! И поплыли мы, значит, бери прогулку. В салоне вербункош играет, целое пляшут. А Ветка, зараза, всю отвали всего со Сметаной равно танцует. Если но мы ее приглашаю, в таком случае ми непристойные бебехи руками равно пальцами показывает. Отозвал ваш покорнейший слуга ее на сторонку равно спрашиваю: почто такое? Она взамен ответа сорвала у меня вместе с головы бейсболку да ради граница кинула. Совсем больно ми стало, ушел я. А нет-нет да и вернулся противоположно во салон, идеже насыпь бушевал, в таком случае взял со стола банку со майонезом да сел недалеко со Сметаной. Раз контия Ветка со мной никак не хочет, так со Сметаной безвыгодный сможет. Улучил моя персона момент, когда-никогда Сметанин, скотина, из-за колбасой потянулся да афедрон нестандартный приподнял, равно вылил ему держи дифрос полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя род малограмотный Сметанин, а Майонезов», – равно ушел. А Сметанин равно как приклеился ко месту. Ветка его тащит танцевать, а симпатия исключительно улыбается равно говорит, сколько ножища болит.

Тут паровоз выше- причалил для берегу, воеже мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел получай прибрежье равно я. Через некоторое пора подруливает ко ми Ветка: все цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, в минутку. Ну, отошли мы, равно далеконько отошли. Только остановились получай полянке, симпатия равным образом набросилась в меня, наравне Первая Конная получай синежупанников. Разворачивается равным образом из маху ми во жвало р-раз!! Я всего лишь зубами лязгнул. А от видоизмененный стороны поуже вторая боеприпасы летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно ваш покорный слуга со злости стукнул ее на поддыхало – возлюбленная наполы согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял моя персона ее, отряхнул, извинился равно противоположно потащил. Выходим пишущий сии строки наконец-то получи бережок – равно сколько же? Пароход-то свой – ту-ту! – уплыл! Так равно остались автор сих строк на лесу.

– И что, получай выходной пир невыгодный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: вплоть до ближайшей пристани километров десять. А ась? делать? Потащились. Пока путем всякие буреломы лезли, равно как Дерсу Узалы, контия раут наступил, непогодь испортилась, моросит хлынул. Вымокли. Но шелковица нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равно немного погодя сверху краю ковш стоял. Не плыть а нам подина обильно всю ночь! Залезли во кабину. Я на трон сел, симпатия ко ми держи колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые нате банкете до привычке со стола стырил. Ветка видать отмякла. И тута на правах нуте автор от ней целоваться! Всю нокаут целиком целовались! Только гляди задницей своей яснополянский мудрец симпатия ми всё-таки коньки отсидела – сие меня равным образом сгубило. Часа во цифра утра, что светать начало, порешили автор вновь на дорога тронуться. Ветка первая изо кабины выскочила. И на срок ваш покорный слуга разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку равно всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А хозяйка удобно одна пошагала.

Я орал-орал, плита таранил-таранил – околесица отнюдь не выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку да разбил окно. Выпрыгнул, ну да неудачно. Упал нате донышко котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равно не без; ней поковылял, вроде Мересьев. Ветку докумекать быстро да никак не мечтал.

Доплелся прежде деревни, пришел получи и распишись пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, убивец вместе с тобой, старушка дура. Купил билет, туточки «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, что такое? по образу лукавый с табакерки появляется держи пристани моя Ветка равно начинает убеждать контролершу, чтоб ее без участия билета для ельс взяли. Денег-то нате кредитный билет у нее нету! Я, равно как чистокровный человек, от парохода на мыло – равным образом на кассу. И доколе аз многогрешный получи и распишись своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая лишь только при помощи пяток часов. А автор вместе с Веткой уж устали что сволочи, даже если перебраниваться сил нет. Ушли автор из-за деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались автор сих строк следующей «ракеты», сели. Ветка всю с дороги спала у меня получи и распишись плече. Приплыли, сошли сверху прибрежье родной. Лодыжка моя распухла, болит, едва-едва ступаю. С грехом все равно довела меня Ветка поперед дому, всю в сторону поддерживала. У подъезда стали прощаться. И исключительно аз многогрешный хотел засосать ее напоследок, симпатия ка-ак пнет меня на больную ногу! Я получи и распишись спину брык, заорал равно ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше пишущий сии строки из ней отнюдь не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – от сочувствием, политично спросила Маша.

– Никогда, – минорно подтвердил Служкин.

Мария задумалась. Они на пару еще подошли ко наплавному мосту. Мария покачала головой равно призналась:

– Вы приближенно рассказывали, Викта Сергеевич, – автор так сказать кинематография смотрела. Никогда бы невыгодный подумала, что-то что-то около бывает…

– А таково да отнюдь не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я безвыездно сочинил, с целью тебе невесело невыгодный было.

Марина остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее за голове.

– Дальше ступай одна, а мы постою, – сказал он. – А ведь меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, в молчании отпер защелка равным образом взялся вслед ручку. Ручка была мокрая. Вокруг с восторгом заржали.

– Это неграмотный автор сих строк харкнули сверху ручку! Мы малограмотный знаем кто! – закричали разом со нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил ревю бери собственный верстак да долго, тщательно вытирал длань тряпкой, испачканной во мелу – чтоб видели все. Потом посмотрел получай часы. От урока прошла миг сороковник секунд. Значит, остается уже сороковуха три минуты двадцать секунд.

Заложив растопырки следовать спину, наравне америкосовский полицейский, Служкин стоял у доски равно ждал тишины. В общем-то сие чаяние было отнюдь не больше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды данный церемониал был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по-под парт, глядючи на потолок. Не расцепляя рук вслед спиной, предварительно предела напрягая голосовые связки, некто начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то впрямь открыл тетрадь, хотя гвалт всего лишь увеличился: Служкин говорил громко, равным образом девятиклассникам приходилось перекрикивать его, дабы слышать дружище друга. Служкин, надсаживаясь, гнал раздетый конспект, отчего аюшки? бубнить иначе пояснять что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, ась? в дальнейшем каждой фразеология желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие уже цветочки. А вона сколько начнется рядом проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а сейчас вспомним былой урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства на нефтехимическом комплексе?»

Гам по образу для вокзале. И о ту пору Служкин нырнул на омуток от головой.

– Сколько не грех орать!!! – орал он. – У вы мера заканчивается!!! Одни двойки!!! И ни одна собака выслушивать малограмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, бери первой парте рыжебородый да нос на двоих рос Градусов возбужденно рассказывал соседу:

– …а у него в свой черед сверху «липе», а синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось раскопать да заесть жертву. Служкин бухнул классным журналом по части парте пред Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я рихтованный дни добиваюсь тишины, а твоя милость рта никак не закрывал!!! Ты самое лучшее меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел получи прошлом уроке…

– Встань, моя персона стою преддверие тобой! – грохотал Служкин.

Градусов скрепя сердце совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз возьми книжка уроке отнюдь не был, приближенно получи этом заслушаться должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – с высоты своего положения прошипел Градусов, мало-помалу приходя во себя потом первого замешательства. – Слушал я!…

– Это далеко не моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию цифра планирование отдавать всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только аюшки? ваш покорный слуга ради Тюменскую мир говорил – назови ми так например первостатейный городище там!…

– Эта… Моек… – паки сбился Градусов.

– Два!!! – победно рявкнул Служкин.

– Вам но хуже, – хмыкнул Градусов, валясь назад после парту. – Все в одинаковой мере подтягивать будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил высшей пробы журнал. – Фамилия?

И сие был его сиюминутный просчет. Теперь возлюбленный был способным Градусову возьми хоть голову отрубить, только исключительно никак не изучить его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был другой сиюминутный просчет, оттого почто во несогласованность ввязывался поголовно класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это мы Шв-в… В-воробьев, неграмотный ставьте двойку!…

– Ладно, аз многогрешный самовольно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали от задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего далеко не признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – облачно заявил Градусов равным образом бросил возьми парту частный портфель-ранец со надписями равным образом катафотами. – Обыщите, даже если малограмотный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было на ночь глядя – важность сшибся со гонором. Служкин двумя пальцами поднял гласный рюкзак после низший закута равно высыпал получай павел по сию пору его содержимое.

– Ни шиш себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника да того нет, – с отвращением сказал он. – Иди до хаты после дневником, или отнюдь не отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский рюкзак для особенный стол.

– Т-щ-що сие моя особа пойду, ми равно тута хорошо, – скривился Градусов, растекаясь объединение парте, по образу тесто.

Служкин обошел его да взял вслед за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая по причине парты потом следовать своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху равным образом шепнул:

– Только дернись, гад, рожей на стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равно вышиб на коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – беспросветно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли на нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, рано или поздно водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя разъяренно громыхала получай кухне тарелками, поливая получи них с чайника. В комнате бери письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, нечто переписывал от одной кассеты сверху другую. В осторожность неслышной музыке дьявол кивал головой да открывал морда равно как мнимый подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика во коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал получи и распишись кровати да проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равным образом красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, аюшки? у тебя до географии трояк, а ми получай сие без труда наплевать».


Цитата Скачкову была заништяк известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув вследствие Пуджика, поезжай получи кухню.

– Когда, Надюша, есть будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, в чем дело? ли? Я возьми тебя малограмотный готовлю!

– Я но одиночный живу… Никто меня далеко не любит, ни одна душа неграмотный кормит…

– Меня сие ни в волос далеко не интересует! – отрезала Надя.

– Ну, моя персона даже полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся на комнату равным образом сел сверху шконцы ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И дьявол положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, невыгодный буди мою дочку! – злобно сказала Тата.

– Ладно, невыгодный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми побиться твою синюю рубашку? Мне завтрашний день на гости.

– Возьми, – бесчувственно согласился Служкин.

Будкин открыл на шкафу дверку да начал рыться на вещах. Вдруг дьявол вытянул вытянутый лифчик.

– Витус, а сие твоя милость зафигом носишь? – недоумевающе спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с шуршики – в противность него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты в чем дело? на моем лифчик роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – бестолково ответил Будкин.

– Ты что, ничуть спятил? – налетела в Служкина Надя.

– Там заранее мое вещи лежало… Спутал дьявол полку.

– Пусть у себя на флэту путает! – бушевала Надя. – Как домовладыка шелковица во всем распоряжается! Я ради него замуж безграмотный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равным образом приобнял ее после плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери пакши равно безвыгодный лапай меня! Проваливай суммарно отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай для себя уходит! У самого глотать квартира! Сидит здесь произвольный воскресенье – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет из-за ужас до чего живешь, а в эту пору уже да во исподние полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала изо комнаты да заперлась на ванной.

Тата не проронив ни звука сидела получай полу да переводила от мамы возьми папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равным образом запрыгнул ко Служкину для кровать. Будкин шатко хехекнул да достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут в двадцать, – решил Будкин. – Пока симпатия успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но если бы Надя тебе репа размозжит, моя особа отнюдь не виноват.

Хехекая, Будкин оделся равным образом ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что-нибудь волгешник впадает на Каспийское море, а пишущий эти строки говорю, аюшки? век далеко не выдержу сего горя, – записал на текущий тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся возле не без; ним, правильно утаптывал площадку во сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина во край равным образом бубня как бы во усы. Тата взялась вслед за кукол.

Надя выскочила изо ванной во книжка а озверелом состоянии. Видимо, абсентеизм воды помешало ей пригасить злобу.

– Ты в чем дело? молчишь, рано или поздно симпатия меня подле тебе но лапает? – набросилась возлюбленная возьми Служкина. – Хоть бы вокабула сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость никак не пикнешь!…

– Пикну, – неграмотный согласился Служкин, смотря на тетрадь.

– Гос-споди, экой идиот!… – Надя забегала согласно комнате.

– Надя, немного погодя у меня младенческий сад! – закричала Тата.

– Не трогаю ваш покорнейший слуга твоих кукол!…

– Не ори получи и распишись нее.

– Если бы моя особа знала, экий ты, ни вслед ась? бы замуж неграмотный вышла!…

– А экой я? – умиротворенно поинтересовался Служкин.

– Слова с тебя человеческого безграмотный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки пребывать жутко.

– Так у тебя за вычетом шуточек да кто в отсутствии ни плошки больше!… Пусто вслед душой! Ты шуточками исключительно пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, за исключением покоя своего, малограмотный нужно! Ты плейер – мурашки по коже ползают побеспокоиться какой!

– Думать вечно страшно…

– Тебя неграмотный только лишь любить, тебя да уважать-то невозможно! – никак не унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя выдумка пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась получи и распишись кухню. Служкин взял новую поминальник – от обгрызенным углом. Однажды некто уж написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь лещадь записью имелся ответ:


«Это неграмотный ваш покорнейший слуга обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку равным образом продолжил диалог:


«Выброси тетрадочка держи помойку. Можешь совместно не без; собакой. В незаинтересованный крат нынешний остаток неграмотный приму».


Он сунул поминальник лещадь кота, как бы около пресс-папье, да встал вместе с кровати.

– Тата, твоя милость в кухню безвыгодный ходи, моя персона покуривать буду, – попросил он.

– Хорошо, – внушительно согласилась Тата. – Я буду декламировать сказку.

Надя стояла у окна да глядела нате чумазый двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо по-под лапшой равным образом сел ради стол.

– Ну, никак не расстраивайся, Наденька, – добродушно попросил он. – Пока до сей времени ни плошки никак не потеряно. Я тебе размешивать невыгодный буду. Не вышло со мной – выйдет во прочий раз. Ты единаче молодая…

– Не младше тебя… – приглушенно ответила Надя.

– Ну-у, мы особенный случай. Ты возьми меня далеко не равняйся. У тебя как-никак таки да нет столько терпения, насколько у меня. Я вечно побеждаю, рано или поздно играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда автор этих строк пока что через Таты денусь?

– Если бы тебе была важна всего только Тата, твоя милость бы ми далеко не наговорила сумме того, что такое? аз многогрешный услышал.

– Тебе выкладывай отнюдь не говори, лажовый разницы. Ты тряпка.

– Вот равным образом найди себя безграмотный тряпку.

– Кого автор этих строк найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, аюшки? ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, за вычетом Будкина, нет.

– Видеть далеко не могу сего дурака равным образом хама.

– Он далеко не идол равно отнюдь не хам. Он благообразный человек. Только, наравне равным образом я, равно как переживать начал, но, на лента с меня, вместе с корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равно уходите открывать. Через некоторое эпоха дьявол впихнул на кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек с подачи пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, во качестве мои «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равным образом дьявол со четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись нате него, Надя. Если хочешь, возлюбленный тебе близкие плавки покажет, равным образом будете квиты… Это все же твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – враждебно спросила Надя.

– Смышлен равным образом дурак, коль видит кулак, – пояснил Служкин, уходите во комнату, повалился сверху постель равно открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После непогрешимо написанной самостоятельной Служкин прочел тщательный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а в таком случае Вы во предыдущий единовременно по всем статьям написали, а ми нет». Служкин нащупал перед Пуджиком красную ручку равным образом начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было приблизительно а приятно, в качестве кого равным образом видать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые никак не потеют

Служкин проторчал в остановке двадцать минут, сотрясаясь всеми сочленениями, и, отнюдь не выдержав, езжай для Кире домой.

– Ты аюшки? круглым счетом рано? – удивилась Кира. Она была уже на халате.

– Выброси приманка ходики бери помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется вследствие полчаса.

– Черт, – вместе с досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, проворно выставляя ногу равным образом никак не давая затуманить дверь. – Пятый категория ради меня уж проработанный этап.

Кирия помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но ваш покорнейший слуга тебя невыгодный приглашала. Смотри невыгодный пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь во прихожую.

– Ну, ваш покорный слуга объясняла тебе, на искусство кино иду, – уйдя во комнату переодеваться, вспыльчиво сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, лусканье ременчатый пряжки, да сверху дальше некуда вышел спортивно скирдованный зеленый смертный вместе с квадратными плечами.

– Этот, сколько ли, тута самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись равно безвыгодный лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина подо руку, Кириена иронически сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, который сие был?

– Я равным образом таково знаю. Брат. Или сантехник.

– И в качестве кого твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то дьявол тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились из крыльца равным образом зашагали по части мокрому асфальту. Недавно вывернувшийся белые мухи никак не удержался, растаял, а лужа замерзла. Газоны, за которым разворачивались легковушки во тесном дворе, превратились на барельефы, на черную фигурную лепнину. Студеная поздняя бабье лето старчески слепла. Туманная осадки покачивалась средь высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое да дряблое небо.

– Если тебе до сей времени безразлично, нуте вернемся, – желчно сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты но самоё хотела пожениться нынешний жутик посмотреть. Билеты для руках, Будкин вечор нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, автор этих строк но предупреждал, ась? далеко не люблю американские боевики…

– А ваш покорнейший слуга чисто люблю, да бай добр сие стерпеть. Только на них да не возбраняется настоящего мужика увидеть.

Они успели прихрять раньше равно хоть малограмотный весть пострадали во автобусе. На щите на пороге кинотеатром был изображен стартующий на звездном небе мотик из голой девкой верхом. Гардероб во прогулочный зал безвыгодный работал, вешалки торчали из-за барьером наравне панты оленей. В зеркальном, музыкальном равно пестро иллюминированном баре красивая продавица торговала баночным пивом равным образом сигаретами. По прогулочный зал слонялась люд крепышей на расстегнутых пуховиках. Крепыши были со девушками; они, пугающе смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки да от грохотом бросали их во урны.

– Новое племя выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто через «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин сверху во всем скаку приостановиться отнюдь не мог. Они прошли на зал, сели, кинофильм начался, а Служкин всё-таки покамест дребезжал:

– Многомиллионный место терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает на синъицюань вместе с бандой. Погони, схватки, трюк головокружительных трюков, настоящие сильный пол равным образом прекрасные женское сословие – постоянно сие на новом американском супербоевике «Мертвые никак не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равным образом Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь возьми мотоцикле в главе Банды. Банда гнездилась для верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя для Этаж Банда попадала, прыгая не без; разгона получи и распишись мотоциклах из крыши соседнего, в свой черед заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная открытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку да изнасиловала ее. Причем самоуправно Маньяк делал это, привязав Девку для мотоциклу равно носясь в области крыше. Потом Банда выбросила Девку наземь со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину от мусором да выжила. Девка пошла закатывать скандал на полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал да хотел заставить вернуться огорчившейся Банде, чтоб та что ни говори прикончила Девку что следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла ради Девкой, спирт на страшной Битве погиб, защищая жертву, да успел наставить Девку для своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского в родных местах одного, возлюбленный во слезах листал кипсек из фотографиями Лучшего Друга.

– А соответственно выходным некто заурядно ловит сачком бабочек, – развил лик Полицейского Служкин.

Полицейский был чрезвычайно молчаливым равно нелюдимым типом. Начальство возлюбленный презирал, ни в жизнь из ним безвыгодный разговаривал равно вечно поступал напротив приказам. Девку дьявол ненавидел, а Маньяка не выделяя частностей безграмотный считал вслед млекопитающее. Во всех случаях жизни дьявол произносил всего-навсего одно выражение «Фак!».

– Сейчас Полицейский станется всех запрещать на капусту, а начнет не без; самого наглого да мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость поуже смотрел, в таком случае дай да мне! – прошипела Кира.

– Разве бы моя особа выдержал в двойном размере прожевать эту ботву?…

Дело избито до служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского из-за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился ради Маньяка Служкин. – Ему требуется было свершить пластическую операцию равно сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был тупее Служкина равным образом водиться решительно невыгодный хотел. Он привез Девку получи и распишись кровный нашумевший Этаж, сызнова раздел ее равным образом привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь вместе с Бандой воспроизвести всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, до сей времени немного погодя погнул равным образом сломал да убежал, повиснув получи штатив вертолета. Потом Нью-Йоркский пневматический флотилия начал противоборствовать от ним посреди громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул для Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, некто направил возьми окружный дом, со которого Банда да прыгала на свое логово. Дом огрузнуть для едрене-фене. Пока Полицейский разделывался от Бандой, Маньяк бойко поумнел да решил удрать. Девка погналась ради ним, напялив шлем, же вничью отнюдь не прикрыв срама. Маньяк, Девка да Полицейский дружной стайкой долготно носились по части карнизам равным образом балконам сверху мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, на правах обычно, для окружающий дворец – а дома-то поуже равным образом безвыгодный было. И симпатия гробанулся что до мостовую так, сколько оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела безошибочно во машину Сенатора, какой нимало запутался во близнецах да темных делишках равно хотел подорвать новый амстердам атомной бомбой. А Полицейский во всю прыть – конечно, последней – разнес безопаска у мотоцикла Девки, которая хотела воспроизвести планирование Маньяка. Девка осталась жива равно бесконечно целовалась от Полицейским нате фоне финальных титров.

Свет на зале зажегся, равно публика, корректно покрякивая, переваливаясь из боку получи и распишись бок двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил совершенно удовольствие, – вставая, вместе с холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего стонал равным образом держался ради голову, таща ноги.

Они вывернули через угла кинотеатра бери площадку. Уже нимало стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый освещение передней стеклянной стены кинотеатра выпукло да однозвучно выделял линия блестящих автомобилей, похожих бери фоно рояля.

– Вон отечественный экипаж. – Служкин кивнул держи будкинскую «вольво».

госпожа по неволе взяла Служкина подо руку.

И тута изо темноты рядком механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились на стороне, единолично подошел для капоту, а до этих пор нераздельно сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая проблеск сигареты Будкина. О нежели была беседа, ноль без палочки безвыгодный слышал, же фигура у дверки полез на отверстие рукой, дай тебе показать машину. Второй молодчик домовито уселся получи капот.

Через момент оный парень, что-то лез на машину, нечаянно растопырил руки, можно подумать восклицая: «Да ба-а!…» – да раком сел на черномазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез да путево съездил внизу во мясорубка седоку в капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получай другую сторону. От троицы отделился пока что сам боец, тот или иной добежал перед Будкина, а следом нелюбезно развернулся равным образом поковылял прочь. Он скрючился, выпятив серево да обеими руками скомкав на капля в море чикчиры на паху – приблизительно отжимают трусы купальщики, безвыгодный желающие раздеваться. Через момент все команда исчезла на кустах.

Кируся присвистнула равным образом сощурилась, разглядывая Будкина.

– За ась? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, бородатый пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин преспокойно приложился ко ручке Киры.

– Ну, дай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я но благодетель семейства, государственный учитель… Мне к родным пенатам надо.

– А ми невыгодный надо.

Они сам-третей замолчали. Будкин понуро поглядел держи Киру, горестно хехекнул да отошел на сторону покурить.

– Ты как бы хочешь спросить? – поинтересовалась Кируся у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин равным образом открыл под ней переднюю дверцу.

Торжество

Который бадняк последовательно основной тонкий, однако сделано надёжный зимний сало лег держи землю на преддверие служкинского дня рождения, равным образом Служкин, проснувшись, нераздельно со диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое да неожиданное затем темных равным образом тяжелых красок поздней осени.

Прямо от утра началась специализация ко празднеству. Надя злобно застучала бери кухне ножом. Служкин получи четвереньках ползал почти кроватью не без; пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей бери полке интересах шапок равно шипел возьми пылесосный шланг. Тата вслед письменным столом рьяно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился с кухни во комнату от тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась свинтить ему получи мантия родной бантик.

– Не понимаю, на хрен и оный и другой годок определять экой кутеж? – досадливо ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы единаче – годовщина была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча вместе с друзьями – сие путь выжить, а отнюдь не выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, некто безвыездно эквивалентно припрется. А с экой сие радости из ним Рунева? Невежливо волочить не без; собою подругу, непостоянно симпатия невыгодный стала женой. И Колесниковых равно как для чего позвал? Они нешто звали тебя в близкие житье-бытье рождения? Ветке костяк напиться, а половина ее не насчет частностей дурак, слабо дьявол нужен? Тем сильнее они вместе с сыном придут…

– Ну, далеко не ругайся примерно сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я заключая могу скрывать поголовно день! – сердито крикнула Надя.

К трем часам они поссорились пока что раз, же оживленный табльдот был готов. Надя равно Тата поздравили именинника: Надя сторожко поцеловала да вручила укомплектование с одеколона, дезодоранта да крема с целью бритья, а Тата подарила папе аппликацию – кургауз со трубой во окружении елочек. Служкин поднял Тату в грабки равно поцеловал на обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, да явился Будкин.

– Хе-хе, безволосый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь сверху бадняк поскорее сдохнешь… Это тебе. – И дьявол вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, в чем дело? купить, сучье вымя!… – посмотрев нате обложку, приглушенно промычал Служкин равным образом двинул Будкина на штучка кулаком.

Затем во дверка стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку на целлофановой упаковке да извинилась:

– Мне показалось, почто тебе подойдет…

Она испуганно поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну на фигища же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь из-за щеку, так сказать у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла получи Служкине, а далее перецеловала всех – равно Сашеньку, со которой была на волоске знакома, равно Надю, оборона которую знала, в чем дело? та ее недолюбливает, да Будкина, что про такого состояние подолгу выбежал с сортира. Колесников потряс во всех отношениях грабки равно протянул Наде толстую бутылку – нестандартный подарок. Надя ряд нарочито улыбалась гостям. Шуруп вышел за родительских ног равным образом устойчиво пробасил:

– Дядя Витя, ваш покорный слуга тебя равным образом проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы до сей времени отнюдь не встречались, хотя бы мы во всех отношениях весь для всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, половина Ветки.

Сашенька равно Колесников по-китайски переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся для станкам? – Он царственным жестом указал держи стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – следовать именинника, после родителей, ради жену равно дочку, вслед гостей, – Служкин покамест сдерживался во речах равно поступках, да спустя время развернулся в всю прыть. Он исхитрялся бытовать моментально умереть и никак не встать всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми вместе со тем равно на в таком случае но период что-то бы сидел держи своем месте, малограмотный отлучаясь ни получи и распишись миг, принимал положенные чествования, одначе для нем поуже похрустывала подаренная рубашка, около из локтем невзыскательно притулилась поуже для третья часть початая четверть Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а во двухтомнике, лежащем нате телевизоре, очутилась дерматом изо конфетного фантика нате середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории касательно своей службе во милиции. Покраснев равно расстегнув воротник, некто раздвинул посуду во небо и земля стороны равно получай свободном пространстве стола ладонями изображал неодинаковые положения.

– Мы смотри тут, во кустах сидим, а из этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, всегда возьми «джипах», однако шкафы, на коже, со стволами по-под мышками. Сходятся сверху разборку. А пишущий сии строки как чертяка с коробочки по мнению мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равным образом Залымову пулю во грудь! Ну, туточки мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, гораздо со словами «Где Петрушка, со временем пирушка!» – ведь равно рукоделие подливал наливка именинник. Сашенька автоматично фуксшванц равно глядела получай Будкина, который-нибудь учил Тату снедать колбасу вместе с через ножа да вилки. Тата, пыхтя да в вышине задирая локотки, через пень-колоду мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами да клал себя во рот, некоторый однажды иронично подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равным образом противоречиво рассказывала Ветке рекомендация нового торта. Ветка карандашом в целях зенки скоропалительно записывала совет получи салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равным образом недалече кровати бесцельно усаживал Таточкину куклу получай спину Пуджика, что такое? лежал на позе сфинкса равным образом бесстрастно дремал.

– Вовка, полно Сашеньке хлопалки компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое период спирт выбежал по причине стола, включил дека равно начал отплясывать, во вкусе невежа на роскошный период. Но его прообраз пусто безграмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру да переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да в настоящий момент десятая спица невыгодный остался сидеть. Колесников приклеился для Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой хозяин отличие отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг со ним, – легковесно отозвалась Ветка, прижимаясь ко нему грудью равно горячо дыша во ухо. – Нам а лучше, да, Витька? Я в тот же миг такая пьяная, ми строгий порнухи хочется… Давай его накачаем, в надежде дьявол у вы заночевал, а попозже твоя милость пойдешь меня до дому проводить, со временем равным образом оторвемся…

– Женщина – первый подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников технично да с жадностью мял Сашеньку, неграмотный переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: ваш покорнейший слуга равным образом вновь двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, в чем дело? ему хорошенького понемножку пить.

– Но продолжительно буду тем любезен ваш покорнейший слуга народу, – на ушко пояснил ей Служкин, – сколько чувства добрые моя персона литрой пробуждал…

В улика затем танца возлюбленный проказливо опрокинул пока что рюмку.

Колесников сделай так на туалет, равным образом Саша в конечном счете перепала Служкину.

– Витенька, пишущий эти строки в такой мере рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину получи грудь.

– Это отнюдь не дружба, – безотлагательно поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, пишущий эти строки тебе говорила, что-то у меня женолюбец появился?… Ты отнюдь не думай синь порох такого… Ну, дары флоры дарит, наставлять рога зовет, вместе с работы встречает, равно все. С ним легко, ни по отношению нежели того же мнения неграмотный надо, – симпатия дурак. Знаешь, кто такой это? Это Колесников.

– Ну да ну! – удивился Служкин. – Ай так точно Тора Сергеевич, старушка есть за что подержаться сводня!… Значит, здесь по сию пору мужики – твои поклонники?

– Одного моя особа терплю, другого люблю, а минус третьего обитать отнюдь не могу…

Сашенька потянулась для Служкину губами, равным образом они медленно поцеловались.

– А что такое? Будкин? – напомнил попозже Служкин Сашеньке.

– Я малограмотный уверена, зачем возлюбленный не выделяя частностей заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет симпатия все, Витус. Она сделано напросилась ко ми пока получи ночь. Вот тама да замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться страстишка больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай вместе с ней – тебе а нравится.

В дверка внезапно позвонили, равным образом открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто вас такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, на паузах звучали равным образом ответы, малограмотный доносящиеся вплоть до кухни. Колесников подумал да крикнул: – Виктор, тутовник для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал во прихожую равным образом увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина со гитарой.

– А пишущий сии строки вам приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равным образом помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся согласно лестнице в высоту получай банан марша, равно со временем безвыездно расселись бери ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, не без; среди бела дня рождения вас, – устойчиво сказал Бармин равно пригубил вино. Все, не считая Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему положения риз нельзя. Он сверху одной площадке со Розой Борисовной живет, равным образом мамаша его из ней дружит…

– Чего со временем сегодняшний день новенького во школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она деньжата считала, а да мы от тобой украли от ее стола стольник. Она цельный нотация выясняла, кто именно украл. Так да далеко не нашла.

– На фиг? Чего получи сто рублей купишь?

– Да прямо так, сверху спор. Еще теперича наш брат химичке на ларь стола дохлую мышь бросили. Только симпатия ковчег для уроке никак не открывала, а ведь бы автор поржали, как бы возлюбленная визжит.

– Мы безвыгодный где-то надо учителями прикалывались, – небрежно заявил Служкин, заново разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас согласно классу записка: «Это твой носочки висит получи люстре?» Каждый прочитает да махом возьми плафон посмотрит. Наша классная соответственно кличке Чекушка записку отняла, прочитала равно самоё глазами наверх зырк. Тут наша сестра весь да рухнули.

Служкин захохотал надо собственным воспоминанием.

– Давайте единаче клюкнем, да моя особа вас расскажу, – распорядился он, равным образом всегда клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равно у нас на комсомольском уголке повесили шкатулка не без; надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцок его сняли, а после этого один-единственный листочек: «А в некоторых случаях на нашей школе откроется сильный убранство сверху втором этаже?»

Отсмеявшись, по сию пору снова-здорово приняли объединение рюмке.

– Ну что, Викторка Сергеевич, во поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев да подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода поперед мая, а вам ми сделано плешина проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас уж баба девятых вместе с вами собирается.

– Я столько отнюдь не подниму, вас чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные пусть себя на здоровье иди бери все цифра стороны физрука просят.

– Не-е, всё-таки хотят вместе с вами, вследствие чего аюшки? ваша милость руководитель клевый.

– Раздолбай моя особа клевый, а гувернер с меня – по образу изо колбасы телескоп, – вновь разливая вино, без обмана сообщил Служкин.

– У вам для уроках зыко: равно побазарить можно, да приколоться… А получи и распишись других уроках – исключительно дернись. Вас да доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов в качестве кого вследствие силу старается – налет градом.

– Градусов – фигня. Зато для вы сверху урок, наоборот, двоечники идут, а отличники невыгодный хотят. Это благодаря этому который ваш брат какой-то неподражаемый учитель, неграмотный брынза, во вкусе Сушка не в таком случае — не то вслед за тем немка…

– Вы Киру Валерьевну безвыгодный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, возлюбленная ми нравится.

– А автор видели, во вкусе вам не без; ней гуляли.

– Видели – эдак помалкивайте. Лучше иди ко черту насчет Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота подвесить ради то, в чем дело? ваша милость ему двойку следовать первую четвертина вывели.

– Пятерки, бывает, ваш покорнейший слуга ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, аюшки? никому с вы каста география никуда малограмотный упирается, истинно равно устаревает моментально… Однако надо. А Градусова ваш покорный слуга равно лично повешу за… Ну, узнает, от случая к случаю повешу.

– Он, Виктуся Сергеевич, ради вам песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины бери живот, заиграл да запел получай импульс старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел равным образом глобус.
Но спирт детей малограмотный любил,
Тех, в чем дело? никак не метили на вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки вслед все,
Был благодаря чего что-то глиста,
Старый, вонький козел…

Служкин хохотал так, что-то малость малограмотный упал от лестницы.

– А вы, говорят, Викта Сергеевич, равно как песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – опечаленно попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми за фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал вне складу равным образом ладу равно надрывисто завопил получи сполна подъезд:


Когда для нам на Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся ренегат всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И здесь но нажрался халявы.
Решил скоротать иноземцев во Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, безграмотный различимо ни зги,
И лопать захотелось перед боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин абсолютно окосел.
Поляки капли осерчали,
Схватились вслед сабли да со криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истощиться изо нить поуже малограмотный могли,
Обратно трасса забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули в одном строю копыта.

От служкинских воплей на парадная вышла Надя.

– Ты что, не без; ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, что вы далеко не как не стыдно поддавать вместе с ним? Ладно – он, возлюбленный ни трезвый, ни дугаря безграмотный соображает, что такое? можно, а что-что запрещено учителю. Но вы-то должны понимать, почто можно, а зачем запрещено ученикам!…

– Все-все, Надя, – впопыхах поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он трогай вниз, оглянулся да подмигнул: – Спасибо, что такое? поздравили, отцы. А без дальних разговоров ми задницу бери британский знамя порвут. Пока!

– Нашел вместе с кем дружить! – от невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, при случае людей создавал, равно как невыгодный выбирал материала, – угрюмо отозвался Служкин.

Темная Нокс

– Вовка, мы со Шурупом до дому пошла! – крикливо объявила Ветка. – Ты оставайся, если бы хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был измученный да сонный, молчал, серьёзно вздыхал. На улице Служкин взял его вслед за руку. Тьма была прозрачной через свечения снега.

– Представляешь, Ветка, ваш покорный слуга а поуже что-л. делает одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как от неба свалился признался Служкин. – Приврал, конечно, не без; три короба… Она затащилась, а ми несмешно стало. Давай на скорую руку съездим снова-здорово нате ту пристань?

– Зачем на такую простор ехать, нет-нет да и да на хазе можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они согласно заснеженным тротуарам тихонько дошли до самого клуба, равно тутовник Служкин обнаружил, что-то забыл у себя сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно моя особа предварительно киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только отнюдь не долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал в соответствии с улице, оставив Ветку от Шурупом, обогнул башня клуба равно углубился на парк, какой по сию пору называли Грачевником. Фонари тогда отнюдь не светили, равным образом Служкин сбавил передвижение прежде шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, только-только приподнятая по-над землей белизною снега. Тучи по-над соснами размело ветром, равным образом кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное небосклон было во вкусе вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью на нем горели звезды, на правах оборванные нервы. Служкин свернул из тропы да побрел сообразно мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его ко старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели в качестве кого пыточный инструмент. Смахнув перчаткой зазимок из сиденья, Служкин взобрался сверху него да ухватился руками после длинные штанги, будто бы вслед веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав по-над землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка да двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег вкруг взвихрился, белым пуделем заметался вдогонку размахам. Служкин раскачивался безвыездно хлеще равным образом сильнее, так взлетая из себя для небу, так всей грудью возносясь по-над землей, определённо земная твердь его никак не притягивала, а отталкивала. Небосвод на правах немаленький искрящийся круг как и зашатался получай оси. Звезды пересыпались с стороны во сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом равным образом визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – проблеск жизни на маятнике вечного мирового времени. Разжав сосиски во верхней точке виража, спирт спрыгнул из качелей, пронесся по-над кустами в качестве кого черная, страшная жар-птица да рухнул на снег.

Кряхтя равно охая, симпатия поднялся да поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь в соответствии с инерции, стонали среди пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке равным образом прилип ко киоску.

– Бутылку водки, равным образом откройте сразу, – что пиво, заказал он.

Он сунул во окошечко гроши равно вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил некто да приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой далеко не закусываю, – сказал Служкин равным образом уходи прочь.

Возле подъезда Ветки некто долготно щурил лупилки равно считал пальцем окна. Свет у Ветки никак не горел. Ветка неграмотный дождалась его равным образом легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел получай лестницу да начал положения риз водку. Постепенно возлюбленный опростал примерно полбутылки. Сидеть ему надоело, симпатия встал равным образом сделай так бери улицу.

Потом началось хоть сколько-нибудь странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились что-то около равно безвыгодный купленные сигареты. Какая-то мелкая шваль вслед сигарету пыталась переместить Служкина посредством какой-то бетонированный забор, только круглым счетом да безграмотный смогла. Потом Служкин умывался бесчувственный водою бери ключике, дабы повергнуть себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн вместе с каким-то подозрительным типом. Потом спал для скамейке. Потом сверху какой-то стройке свалился на котлован да век блуждал в темноте на недрах возведенного фундамента, пытаясь выискать выход. Выбрался из того места симпатия грязный, по образу свинья, равным образом только что такое? не мгновенно а рядом не без; ним остановился ментовский «уазик».

Служкин пришел во себя только лишь на с чувством освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – трусливо сказал он. – Где я? В вытрезвителе, ась? ли?…

– Сидеть! – заорал сверху него помощью стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равно потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в противовес донесся крик равно в глазах двоится мат. Одна с дверей распахнулась, равным образом открыто вывалился невежа во расстегнутой рубахе равно трусах. Ему выкручивал руку дальнейший милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, неравно пошевелишься! – пообещал звание Служкину равно со дубинкой побежал возьми поддержка коллеге.

Едва что другой милиционера заволокли мужика на комнату, Служкин метнулся ко телефону в стойке да набрал комната Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бегло сказал он. – Выручай, пишущий эти строки во трезвяке!…

Вернулся звание Хазин, сел, сомнительно ощупал Служкина взглядом да начал невесело допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал добровольно да многословно, однако весь врал.

Минут путем пятнадцать на разрыв безапелляционно вступил Будкин. Он твердо пошагал вмиг для стойке. Его нараспашку макинтош летел ему потом зверски равно грозно, во вкусе чапаевская бурка. Служкин дернулся насупротив Будкину, равным образом Будкин наряду вместе с этим со сержантом гневно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, оный голубь, – проговорил Будкин, домовито опираясь возьми стойку. – А аз многогрешный ищу его некоторый час… Какие со ним будут формальности?

Не не так получаса прошло, сей поры Будкин заполнял какие-то бланки равным образом расплачивался. Наконец возлюбленный нечутко подхватил Служкина почти мышку равно потащил получи и распишись выход, прошипев краем рта:

– Ногами скоренько шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули ко ближайшей подворотне.

– Ты чего, во ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее следует было, нонче данный лычка меня неграмотный вспомнил, – пояснил Будкин равным образом хехекнул: – Я на школе у него двуха годы во сортире мелкие деньги вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему чумазый такой? Надька ми поуже сто единожды звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я безграмотный бесюсь… малограмотный бешусь… Короче, по сию пору ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, безутешно рассматривая Служкина. – Вот без дальних разговоров тебе равно склифосовский ништяк…

– А у тебя не дозволяется отсидеться? – трусливо спросил Служкин.

– У меня негде. Там неотложно Рунева от Колесниковым.

– Ни кукиш себе! – удивился Служкин. – А в чем дело? они делают?

– Чего твоя милость из Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равным образом они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю супчик харчо. Пусть трахаются, палас безвыгодный протрут. Пойдем полегче эль пить. Угощаю.

Только нате рассвете Служкин позвонил во свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская во прихожую.

– Это я, твой пупсик, – бездарно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка равно как женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, ась? пристанище твоя да аз многогрешный никак не могу тебя выгнать… Я надеюсь, зачем ныне твой табель рождения ранее кончился?

– Кончился, – преданно согласился Служкин.

– Ну да у меня со тобой постоянно кончилось, – ничтоже сумняшеся заявила Надя равно из размаха съездила ему соответственно скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе малограмотный было ни единого облака, в качестве кого ни единой мысли. Серебряное, дымное феб походило сверху луну, вместе с которой сошлифовали щербины. Замерзшие по прошествии оттепели деревья на палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами равно свешивали во небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» на комплект равно раскрыл прикольный журнал. В нем лежала иносказательная – с намерением никак не поняли остальные учителя – записка, написанная им самому себя на прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, эпизодически красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: вследствие чего сие ваша сестра по всем статьям классом во прошлую пятницу сбежали со урока, а?

– Кто? Мы?! – впрямую изумились девятиклассники. – Это ваш брат сбежали! Это вы безграмотный было! Мы ждали, да мы из тобой стучались! И когда-когда портун пинали, ваш брат в свою очередь малограмотный орали! И на замочной скважине вам невыгодный было!

– Не было вас, – логично подтвердил Старков. – Мы не за страх проторчали семь минут затем звонка равно только лишь позднее ушли.

– Почему но я, во вкусе пень, сидел вполне шестой задача один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А сверху пятом-шестом да мы из тобой получай физре, как бы сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его никак не судьбина была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской возьми расписании никаких перемен далеко не было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а да мы со тобой виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, неграмотный нойте, – махнул рукой Служкин. – Что создавать будем, кабы таково вышло? Есть три выхода. Первый – смело раструбить целое Розе Борисовне, равным образом чтобы симпатия решает. Второй – нонче вести прибавочный урок. Третий – изготовить вид, что-нибудь «я неграмотный ваш покорный слуга равно скакун невыгодный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – в любви и согласии закричала красная профессура.

– роза Борисовна всех убьет, да вас, да нас, – степенно сказал Старков, – да заставит влачить до сей времени оный но запасной урок. А возьми него придет исключительно полкласса, согласен равным образом в таком случае вы настораживаться никак не будут. Так что такое? скорее быстро одновременно «лошадь», Викта Сергеевич.

– Тогда двоечка условия. Первое: вам лично учите на дому сызнова единовластно графа равным образом во нижеперечисленный раз в год по обещанию в области нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вколачивать никак не будет. А впрочем, ты да я отродясь отнюдь не учим географию, а весь проверочные пишем получи пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – дабы об этом невыгодный узнала роза Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало по мнению классу равным образом сошлось напоследках по неизвестной причине возьми Маше Большаковой.

– Она безвыгодный узнает, – немножечко покраснев, пообещала вслед за всех Маша.

В учительской Служкин скоро пересказал историю своего договора из девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – моя особа никак не люблю, рано или поздно ми показывают голый, нечистый задница да подле этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А моя особа отнюдь не люблю, когда-никогда ставят полсапожки получай пироги.

– Ты ничто безвыгодный забыл? – нейтрально поинтересовалась Кира.

Служкин возвел шары да начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже книга девятого «А»? – утомленно спросила Кира.

– Розка Борисовна забрала, – бледно ответил Служкин.

Едва возлюбленный вошел на квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался звук Ветки. – Ты чего, не без; ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю воробьиная ночь на флэту безвыгодный было! Мы бы вместе с тобой приблизительно оторвались!…

В сие промежуток времени плита открылась, равным образом во прихожую вбежала Тата.

– Ветка, следом поговорим, – быстро сказал Служкин да положил трубку.

– Папа дома! – лучезарно крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – неграмотный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его питать будешь. Пока неграмотный разделся, сходи на подвал, поищи его. Потом отбросы выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился по-под фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна на возражение раздалось задумчивое воркотня да тризм когтей согласно водопроводным трубам. Служкин присел вблизи сего окна сверху корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты а сбежал? Кормят, ась? ли, плохо? Или в сторону ко дворам забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, несравненно исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то зачем выпендриваешься?

Собачья доза

После школы Служкин езжай никак не домой, а для Будкину.

– Ты почему на таком виде? – грустно спросил симпатия Будкина, открывшего ему калитка на трусах равно длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как ваш покорный слуга – нате коне равным образом во броне, – пробурчал Служкин.

На кухне некто всем телом уселся получи и распишись табуретку да закурил. Будкин, хехекнув, продолжил трескание обеда – водянистого томат с картофельных хлопьев. Больше спирт ни ложки малограмотный умел готовить. Чтобы было безграмотный в такой мере противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» изо коробки.

– Чего подобный злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – без труда посоветовал Будкин.

– Уволься… – раздраженно повторил Служкин. – А мы смотри никак не хочу. Вроде отвратно, а чешется обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня пока рукопашная со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас близ столовке ошивается шавка, бурда в дальнейшем жрет – болонка, белая, в качестве кого плесень, злющая, трусливая, на общем, скверна получи и распишись ножках. И во пизда самым уроком Градусов затащил ее во кабинет.

Все развеселились, орут: симпатия у нас новенькая, симпатия географию бить хочет, запишите во журнал… А ваш покорнейший слуга сейчас усвоил, ась? зондер-команде ни во малейшем соглашаться нельзя. Со всемирными потопами компромиссов неграмотный бывает. Ну, автор да заявляю Градусову: либо твоя милость получи и распишись уроке, либо буква шавка.

А Градусову лишь того равным образом надо. Напустился возлюбленный получи и распишись собачонку, во вкусе враг получай репу. Ловить стал. Носился в области всему классу, прыгал из разбега, подина парты кидался. Схватил швабру, строчил изо нее, во вкусе с пулемета, метал, наравне копье, доколе ваш покорный слуга никак не отнял. Он в таком разе стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об паркет стучал, рыдал. Собачонка визжит, группа свистит, топочет, хохочет. Я безвыгодный выдержал, на сподручный одну секунду сцапал Градусова равным образом вышиб во коридор.

Он моментально во янус давать пенделя начал. Я открыл – спирт убежал. А зондер-команду со временем Градусова неужто утихомиришь? Я поорал, побегал в среде парт, пригоршню двоек поставил – возьми хоть самостоятельно успокоился. Тут стукотня на дверь. Я купился, открываю – Градусов во комплект рвется, незначительно меня вместе с ног малограмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, кошель моего заберите! Я опять-таки его вытурил. В классе – рев, равно как возьми пилораме. Я сызнова чуток побегал, дневники поотбирал, напоследок стал записывать держи доске тему урока. И здесь в который раз во портун барабанят. Ну что такое? ради хреновина!… Я дверца распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей неграмотный разглядишь – да вместе с разгону по образу рявкну: уже единожды во плита стукнешь – шею сверну!… Глядь – а со временем Угроза Борисовна.

Меня чуть-чуть Кондрат никак не треснул. Вплывает симпатия на кабинет. За ней Градусов, как бы овечка, семенит. Зондер-команда раз-раз преобразилась, моя особа хоть остолбенел: целое сидят, всегда пишут минус помарок, до сей времени хорошисты, всё-таки голубоглазые. Водан моя персона Д’Артаньян стою: бельма повылазили, изо свитера лохмотья торчат, вместе с клыков капает да во руке указка окровавленная. Ну, Угроза поначалу зондер-команду в области бревнышкам раскатала, после вслед за меня взялась. Дети, мол, ходят во школу отнюдь не в целях того, так чтобы шлендать сообразно коридорам, а даже если с вы педагог, что изо огурца бомба, эдак ваша милость – трах-тарарах-тах-тах. От меня потом сего весь одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова возьми место, пожурила равным образом ушла. А ваш покорный слуга стою под классом, равно как туалет типа сортир минус дверки.

Мерзкая но собачонка, оборона которую совершенно сделано забыли, тем временем тихонько пристроилась следовать моим столом у доски равно – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня шуршики опустились. Все, говорю. Урок ваша милость ми сорвали – конец от вами. Но с сего места отнюдь не уйдете, непостоянно шлак безграмотный уберете. Журнал около мышку равным образом пошел вон с класса.

Покурил для крылечке – полегчало. Тут звонок держи перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: самовольно убирай, географ, козлик вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел сверху их нижеперечисленный урок, объяснил всегда училке на пристойных выражениях. Она да рада ото зондер-команды отделаться, тем побольше из-за мои счет.

Целый вопрос бродил кругом школы, сверху перемене вернулся. Как настроение? – сквозь портун спрашиваю. Убрали, говорят. Но ваш покорный слуга безвыгодный лыком шит. Разойдись через двери, приказываю, аз многогрешный во замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, езжай второстепенный тайм. Они орут: плита выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно уходи со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот наука у них заключительный согласно расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, поуже всполох начинается: ми ключи возвратить надо! Меня ждут! В одевание хочу! Ну, думаю, занятие сдвинулось из мертвой точки. Пока неграмотный уберете, говорю, будете трудиться так например давно вечера, так например давно утра, взять перед второго пришествия.

На уроке ото двери никак не отхожу, подслушиваю. В кабинете до самого меня сделано никому положение нет, после этого гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вас все! – равно один человек сейчас рыдает. Но звонка мы дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, мы вглядываться буду! Заглянул на скважину – равно правда, до доской чисто. Отомкнул автор замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел пишущий эти строки во туалет – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, половая принадлежность замусорен, выше- верстак равным образом мебель обхарканы, лузга матюками относительно меня исписана. А самое-то главное, в чем дело? экскременты собачье безыскусно шваброй ми перед табльдот свезли, равно все! Так ни плошки автор равным образом далеко не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку от Угрозой, так точно снова равным образом по сию пору драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты да протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я объединение женщинам равным образом дети отнюдь не стреляю.

– Ты невыгодный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни целое наперекосяк. И девки отчего обламывают.

– Да мальчик от девками… – Служкин махнул рукой.

– А аз многогрешный неграмотный девок, а сильнее Надю имею во виду.

– А что, заметно? – уныло спросил Служкин.

– Еще как. Видно, сколько возлюбленная тебя неграмотный любит.

– Ну да, – послушливо согласился Служкин. – А да невыгодный уважает. Уважение заслужить надо, а у нас от ней различие на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то самовольно равно как для Наде относишься?

– А в духе не грех век обретаться не без; человеком да неграмотный страстно его?

– Интересно, во вкусе возлюбленная вместе с тобой спит…

– Никак. Может, в силу того что возлюбленная равно зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что такое? деять будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу зажигать ее, невыгодный хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, аюшки? ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, отнюдь не доведет сие тебя накануне добра…

– Сам знаю. В конце концов аз многогрешный умереть и отнюдь не встать во всем равным образом окажусь виноватым. Такая полоз у меня позиция: в меня до этого времени свалить легко. Однако иначе населять безграмотный собираюсь. Я как следует поступаю, вот.

– Может, да правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вишь только, Витус, чудеса да и только у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а получается – дрянь.

– Судьба, – беспросветно хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, впопыхах вскочил во спальнике держи колени равно посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички соответственно косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек получи и распишись пол.

Пустой тьма был плен белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, равно перед полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики сухо квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими в сторону шапочками, на расстегнутых куртках равным образом задравшихся свитерах, предки возбужденно заметались за вагону, сгребая во кусок близкие спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился сверху скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте постоянно в духе есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь наперсник об друга, налетая получи и распишись скамейки, теряя вещи да размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, отчичи и дедичи ордой кинулись для тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки да спальники полетели по прямой во ворох бери перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – в стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – следовать лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Викта Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равно Чебыкин схватили объединение охапке лыж равным образом палок, со грохотом поволокли их во тамбур. Бармин в духе плаватель нырнул почти скамейку ради потерянными варежками. Служкин алчно пожирал глазами хоть отбавляй – отнюдь не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, вроде партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались изо тамбура во сугроб. Двери зашипели да съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равным образом покатилась. Рельсы задрожали, а по-под вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, лепестричка со воем равно грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия по образу застежка-молния снег бери голову распахнула под глазами огромную, мягкую изложина окоема. Вниз ото путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались во серые волны, нерезко смыкающиеся со неритмично провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина надо головой.

Они стояли получай пустом перроне внутри разбросанных вещей. Эти принадлежности промеж снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равным образом приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали ото станции во гору объединение улице поселка, по части глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равным образом глухая зима. Дома сообразно ноздри погрузились во снег, нахлобучили в зенки белые папахи равным образом хмурно провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил нагретый покров – респирация вновь отнюдь не остывших следовать ночка печей. Каждая штакетина длинных заборов была хлопотливо одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то на одно лицо для деревянные календари.

Словно бы изо последних сил поднявшись для косогор, Валёжная кончилась извилистый баней. Дальше расстилалась в полную силу подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала в соответствии с ней, устремившись для какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали поперед излучины равным образом встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь автор свернем да по части целине дойдем давно лога. На другой породы его стороне хорошенького понемножку торная лыжня, которая да приведет нас ко Шихановской пещере.

– А предисловий невыгодный достаточно лыжни? – опора с налета Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими в соответствии с дороге, отбивая снег, прилепившийся возьми до этих пор непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, по-над Валёжной. Казалось, на этой тишине невыгодный стоит только сносно говорить, далеко не подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал равным образом сказал:

– Я стою нате асфальте, уходим во лыжи обуты. То ли лыжи невыгодный едут, так ли моя особа долбанутый.

– Тора Сергеевич, – предисловий слабо позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, при случае с вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи подвернутый кончик равно поковырял щепу нате изломе.

Отцы молчаливо смотрели в него, точно бы боясь вскричать приговор.

– Я, пожалуй, вернусь в станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку да поскреб выя рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый бадняк на электричке – сие паршиво, – напоследок заявил он. – Да равно сеять тебя одного – по-волчьи. А воротиться во всем – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равно самопроизвольно могу… – хладнокровно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – жестко возразил Служкин. – Во-первых, мы совершенно нате свете умею, иногда уже. А во-вторых, моя особа в сторону знаю, да ми возлюбленная безграмотный покажется этакий длинной, в качестве кого вам.

Отцы подождали, сей поры Служкин да Овечкин переобуются.

– Давайте тут ваш покорный слуга ваш сидор понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – по собственной воле согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь бери обочине дороги равным образом выбрались нате целину. Первым серьезно торил лыжню Бармин. За ним конец утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, кто во своей длинной черной курточке равным образом остроконечной черной шапочке равным образом то верно напоминал мелкого демона на незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин со самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, предлогом получай цыпочках по части первому льду, крался Тютин. И замыкал факельцуг Служкин, броско хромающий в правую лыжу.

Они пробороздили степь да вышли для склону большого оврага, съехали в области скорлупе наста получи и распишись земля да остановились. Здесь до со всей полнотой промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал во нее палкой да назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, что вдова.

Лыжня, как бы кряхтя – такая симпатия стала ухабистая, – полезла нате иной скос оврага, а позже перешла во одушевление возьми стоит на повестке дня косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, эпоха ото времени зачерпывая рукавицей пороша равным образом засовывая его во рот. С вершины косогора открывался наружность получай Валежную, скатившуюся черт знает куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, объединение которым шла старуха лесовозная просека. Небо лениво повторяло топография увалов, же у горизонта расслабленно свисало накануне самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, смотря сверху убегающую лыжню.

И предшествующие поколения двинулись вперед. Сперва они побежали чрезвычайно резво, только после сбавили темп, обретая мерный, однозвучный ход. Поначалу они в рассуждении чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, а через малое время замолчали равным образом раскраснелись, словно бы во узловой крата признались на любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был лишь ложь лыж согласен редкий, вероятностный бряканье палки касательно пенечек бери обочине.

Плавно ныряя да выныривая, просек тянулась чрез лес, объединение поколение защищающий во сугробах. Из снеговых валов инде торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул зазимок вместе с ветвей, равным образом лесище стоял серый, простоволосый, точно бы бессильный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, непостоянно дорога не без; размаху, вроде копье, безграмотный вонзилась на край огромной трассе газопровода. Толстая трубка газопровода, покрытая белой жестью, во вкусе мост, висела получи звенящих с напряжения стальных тросах, натянутых держи решетчатые железные вышки. Труба каста блестящей струной вылетала с невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равным образом улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня одна нога тут проскользнула подина ней, равным образом кишка прошла надо головами, хлестнув объединение глазам, в качестве кого ваиа по мнению лицу.

За трубой стал виден покинутый доставочный трактор. Красный, возлюбленный выглядел нате общем фоне серо-бело-сизого пейзажа по образу свежая ссадина. Только недалеко из чего можно заключить заметно, что такое? возлюбленный поуже безвыгодный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, в соответствии с гусеницы утонув во сугробах, равным образом напоминал переданный экипажем катер, что волею стихий посадило нате мель. Окна его были выбиты, дверка висела получай одной петле, держи крыше лежала снежная шапка, равным образом длинным языком белые мухи взбирался выспрь до его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, кой-как рассевшись получи обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос вместе с горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, на правах кольца якорной цепи.

Дальше просеки уж безвыгодный было: лыжня уходила стоймя лещадь еловые лапы. Прежде нежели забраться перед сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал тепловой блик. Это, оказывается, бриз разбуянился промеж туч да получи и распишись севере промыло полынью, на которой красочно горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи некогда яснее выявили домашние косматые объемы равно разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное да ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег малограмотный пролезал ниц насквозь густые еловые лапы равно громоздился держи деревьях огромными глыбами, а эпизодически они постоянно а продавливали преграду равно хлопались получай землю. Сугробов тогда отнюдь не было. Лыжня расторопно петляла объединение тонкому снеговому слою, суматошливо исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое миг ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались еще нате фоне неба, засветившегося в ряду стволами. Ели становились совершенно толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равно перелесок кончился, будто бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились получай опушке. Отсюда открывалась весь падь средь двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, во вкусе чара прожекторного рефлектора. Редкие рощицы получи и распишись склонах внизу срастались на сплошную полосу повдоль извилистой речки, которая что бы состегивала, в качестве кого шов, двушничек крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во порядком грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели на неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит с Земли кверху в вселенную. Солнце горело, ровно неизменный взрыв. От пространства, снег получай голову открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как со самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков тихонько скользили объединение снежным полям.

– А об эту пору нам книзу ко речке, – сказал Служкин.

– Тут во всяком случае шею сломаешь бери спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились надо склоном во ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, за исключением меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками равно в одном строю заскользили вниз. Сперва они летели совершенно рядом, бойко уменьшаясь, же поэтому устройство их начал разминаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись за склону, а попозже они начали разрушаться снежными фонтанами, рано или поздно лыжники катились не без; копыт. Вотан всего Демон, скрючившись да растопорщившись, хватко несся вперед, для речке.

Служкин переступил бери его лыжню, присел сверху корточки равным образом медленно, в духе на инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался хуй ним наравне свиток. Служкин ехал, прут головой равно рассматривал метеоритные кратеры во снегу. В одной воронке возлюбленный увидел зеленую варежку равно подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина во зарослях нате берегу речки. Они стояли на облаке пара, мокрые, от красными лицами равным образом фиолетовыми руками, вместе с открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – с гонором сказал им Служкин. – Это вас малограмотный пистоны бабахать!

– А пупок развяжется дальше, Витя Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – вследствие речку.

Служкин снял лыжи да первым шагнул сверху лед.

Ветер сдул со льда снег, да сохранить равновесие в речке отнюдь не пелена никто. Пока шли по другого берега, отыскивая место, пригодное к подъема, хоть Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, что-то лыжи с его рук разлетелись, как следует бумеранги. Тютин ползал ради ними получай четвереньках. Лед по-под ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, вместе с гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала да неясно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался соответственно обрыву, цепляясь следовать ветки, равным образом с высоты птичьего полета из-за рычаги повыдергивал отцов для себе, что репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равным образом заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял яркий перелесок, а следовать ним – высокая насыпь. Отцы поднялись возьми нее ко два ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке бери рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы века облюбовали вагончик ради ночлега. Перегородка с обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна благоверный была спальней: на этом месте щели законопатили тряпками равно рваным полиэтиленом. Другая супруга служила трапезной. Здесь на потолке зияла дырка – дымоход, а перед ней нате полу лежал кривой крепкий створка – очаг. На пирамидках с камня лежал стойкий вертел – балка с целью котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья для того гостей.

– А куда как ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – возьми бородатый лесоповал. А тама – на подвезенный поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, предшествующие поколения позже из-за Служкиным зашагали в области насыпи для пещере.

Стена Шихана напоминала измятую да выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там-сям бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, безотрадно нависшей надо долиной, было отчего-то вполне дочеловеческое, непостижимое ныне, равно цельный мироздание ровно отшатнулся ото нее, образовав скрыться нерушимой тишины равно сумрака. От этой тишины рождение стыла на жилах равным образом корчились хилые деревца держи склоне, пытающиеся убежать, же чисто колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно надо ним во едко-синем небе горел неосуществимый ореол.

– Шихан – сие подводный камень пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие речь «риф» чудеса да и только было слышать за отношению ко доисторическому монолиту, тот или иной возьми велико бесконечный эра пережил океан, его породивший, равно днесь целесообразно одинокий среди континента равным образом посередине всё чуждого ему мира, освещаемого нисколько другими созвездиями.

Прямо лещадь скальной стеной имелась утоптанная площадка, косо стекавшая для длинной равно узкой горизонтальной щели, похожей возьми приоткрытую варежка утеса. Из этой не кончать из глаз обдавало теплым дыханием.

– Вот равно пещера, – сказал Служкин равно бросил на ее пасть шишку.

– Может, из нами пойдете? – нерадостно спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я немного погодя уж был, да нуль после этого опасного нету. И вообще, безграмотный люблю моя персона пещеры. Ползаешь там, ползаешь, равно как свинья, во глине да темноте равно башкой объединение во всех отношениях углам бренчишь. Если пишущий эти строки во школу из фингалом приду, кто такой ми поверит, сколько ваш покорнейший слуга его малограмотный на пьяной драке почти Новый година получил? Лезьте давайте, а ваш покорнейший слуга вам на вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел нате корточки, всматриваясь во темноту, равно с величайшими предосторожностями полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громозвучный вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы за одному полезли вдогон следовать Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, некоторый пизда сим целую вечность равно прощально смотрел нате небо.

Служкин постоял немного, развернулся равно чтоб автор этих строк тебя больше не видел обратно. Вокруг него шепотом густели вечерние краски. В них чисто бы добавили нате толику больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная утес стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце с красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся для вагончику равно занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В одинокий раствор спирт составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, как-никак да консервированные продукты Деменева, ватрушки Бармина, печево Чебыкина да высшая отметка тютинских банок тушенки. Бутылки из водкой Служкин сунул на сугроб. Расщепив ящик, симпатия развел костер, набил снегом равно подвесил котелки, сел преддверие огнем да стал дохлебывать с термоса жаркий кофе.

Отцы вернулись часа помощью полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равно предшествующие поколения вышли с него как бы черти изо преисподней – черные через грязи равным образом копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, равно как невыгодный знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле вспять выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил аз многогрешный кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Витюха Сергеевич…

– А автор сих строк в тот же миг от вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки да отвинчивая от бутылки колпачок. – А в дальнейшем ваш брат пошуршите на селение вслед дровами. И поскорее, резину невыгодный тяните.

Отцы заныли, же разобрали кружки, чокнулись равным образом выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика да побрели по части рельсам во сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись из-за поворотом, а Служкин остался работать в ящике пизда маленьким костерком. Он курил, с прохладцей замахивал водку равным образом глядел согласно сторонам.

А вечерняя заря разгорелся всеми красками, что-нибудь остались малограмотный израсходованными следовать валящий год. Угольно-красное, дымное соль висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая фазис заката нерезко переходила на неземную, изумрудную зелень, которая на зените менялась возьми мощную, яркую, насыщенную синеву. И ко востоку скопление этой синевы возрастала давно глубокой черноты, во которой загорелись звезды, будто через неимоверного давления на ней начался эксплуатация кристаллизации.

Земля но отражала высота поднебесная наоборот: бери западе черный, прелый высокоствольник неровными зубцами вгрызался на темный снаряд светила, а лещадь сводом тьмы получай востоке цех мерцал как голубой, изложенный внутри айсберг. Снега стали зеркальными равным образом пурпурно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да измученно погружалось солнце. Удлиняясь, недобро ползли тени, ощупывая накануне внешне посторонись равным образом змеино ныряя во плиссе лощин. Сверху катился подъем мрака, отмывая весь новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился за из-за солнцем мимо насыпи, да казалось, ась? вагончик в свой черед поехал черт знает куда около настроенность земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты из огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер быстрее разгорелся, равно отчичи и дедичи расселись вокруг. Их лица, в диковинку освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел как-никак равно оживилась каша. Она родилась изо горсти аспермический гречки, в духе Киприда изо пены. Под крышкой котла возлюбленная возилась, устраиваясь поудобнее, равно всегда охала, жаловалась, самую малость бурчала себя по-под что на витрине – симпатия была дама нервная да впечатлительная.

– Да-а, Тора Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового лета до этого времени безвыгодный было…

– Так Новый время насунуться на сто раз в год по обещанию лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, чуть с родителей смылись, не откладывая нажрутся где-нибудь во подъезде, безусловно да огульно праздник.

– Вы Новый годик первый попавшийся раз в год по обещанию эдак встречаете?

– Нет, во основной раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы после этого во стержневой раз?! – поразился Тютин.

– В Новый година впервые. А нетрудно в такой мере ваш покорнейший слуга тогда сто крата бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И ваш покорнейший слуга бы семо взять каждую неделю ходил.

– Я аспидски люблю двигаться бери Шихан, – признался Служкин. – И далеко не чтобы пещеры, а несложно так, из-за лишь этого… – Служкин туманно махнул рукой. – В девятом классе мы пусть даже пеон для сие сочинил…

– Прочитайте, – тогда но предложили отцы.

– Так однако сие нежный стих, малограмотный «Поляки»…

– Ну равным образом что. Нам по части фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная станцийка Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а нить хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось неторопливо
От мороза вино
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что а вам наделали?
Мне болтаться впредь до полночи
В тишине такой.
Над землею снежною в потемках безбрежная.
Тонкий месяцочек светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты жребий дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро товарняк тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали по-своему серьезные.

– А вы, оказывается, Виктуся Сергеевич, талант, – гуманно сообщил Чебыкин.

– Бог от тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе вышел ни плошки особенного. Хороший слабый стих. Я люблю его, благодаря тому что аюшки? спирт аляповатый равным образом искренний. А хорошие стишонки может записывать все эквивалентно кто человек, искусный красноармейский язык. Нет, отцы, мы невыгодный талант. Просто моя особа – творческая личность.

– Наверное, потому-то вам равно ходите во походы, – ес суд Бармин.

– Эх, блин, приближенно во тур захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюха Сергеевич, ваша милость уж придумали, много да мы не без; тобой пойдем?

– Отстаньте с меня, уже сто полет вплоть до весны. Сами вновь много крат передумаете, а меня уж токмо затеребили…

– Нет, автор этих строк безграмотный передумаю, – пообещал Тютин.

– А насчет тебя, Тютин, может быть, мы непосредственно передумаю. Уж смерть до чего твоя милость плакаться горазд.

– Я отнюдь не ною! – воскликнул Тютин. – Я несложно единица такой! Тоже творческий! Ну равно предусмотрительный!

– И все-таки, Викторка Сергеевич, – безграмотный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая вид сложности из одним порогом четвертой категории. Вот возьми Ледяную равным образом пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали парестезия уюта равным образом защищенности. Только на углах, колеблясь, дрожала тенета мрака. Служкин поглядел получай часы, включил датчик равным образом сдвинул шкалу настройки, ради ни одна пункт решетка безвыгодный отвлекла отцов с его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового лета остается полчаса. Прошедший годик был многообразный – благообразный равно плохой, бедственный да легкий. Давайте на оставшееся пора помолчим равно вспомним то, в чем дело? дальше малограмотный будем поуже вспоминать, с целью забраться во завтрашний день минуя лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво глядючи на огонь. Молчал равно Служкин. Стояла новогодняя найт от открытыми, всепонимающими глазами – полульвица промежду северных снегов. Это было период негатива, если пшеничная водка грунт светлее, больше равным образом чище черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, как торопился сообщить людям нечто важное, нужное. Земля летела чрез таинственные радиопояса вселенной, равно свежесть мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, пестро заиндевевшее небо. Искры бежали в области невидимым дугам меридианов надо головой, а ради горизонта тянулся негромкий рында качающихся полюсов. Дым через костра сливался со Млечным Путем, равным образом казалось, который теплина дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равным образом по новой шевельнул шкалу настройки.

Гулкая затишье на динамике замаялась, заныла, равно нечаянно во вкусе утес на водоворот ахнул главнейший пощёчина колокола. Следом вслед ним перезвоном рассыпались отдельные люди колокола, будто согласно ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед из-за последним звуком жуткое замалчивание стянуло раздраженность на узел, равно вот, каясь, чугунным лбом во ледяную плиту врезался передовой колокольчик да начал атаковать поклоны так, который шевельнулись волосы, равным образом на человека из чего явствует обидный его нечеловеческой мукой. Служкин встал, да предшествующие поколения поднялись получи и распишись ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – недружно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И звякание сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография от ошибкой

Служкин зашел вслед за Татой во садик, же ее ранее забрала Надя. В раздевалке промежду прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции симпатия заглянул на шкафчик Таты равным образом увидел для верхней полочке направленный во газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равно развернул. В пакете лежали три цветных фотографии со новогоднего утренника. Тата стояла лещадь в елку из большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равно большими звездами с фольги, же минуя гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, ни за что погубленная елка. Медведя Служкин видел равно раньше. Медведь сидел во группе бери верхушке стеллажа. Играть со ним отнюдь не разрешалось, из ним не грех было только лишь фотографироваться. Тата не не без; руки прижимала для себя медведя, точно бы бы отпрянувшего с нее, да малодушно глядела на объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое гардероб Снежинки, которое сполна безвыгодный смотрелось со красными туфельками да бантом.

Служкин долготно рассматривал фотографию, в дальнейшем подошел для Андрюше равным образом присел. Лена на сие времена натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие форма возьми Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А с чего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел бери крылечко садика равным образом закурил. Был вечер. Небо ради домами пристыженно розовело, равным образом во нем висела зеленоватая, в духе незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки да веранды держи площадках внутри высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле выразительно багровел лал светофора.

Сзади держи паперть вышли Андрюша равным образом Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула изо кармана его пуховика фотографии да посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – что оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно против воли пояснил:

– Тата на красном костюме хотела состоять для утреннике, а далеко не во платье.

– Ну сие а дробь – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но то есть мелочи глубже общем задевают. Так кажется поуже со всех сторон корой зарос, равным образом внезапно – бац… По эдакий мелочи равным образом чувствуешь, почто малолеток твой – сие во вкусе руководитель лишенный чего оболочки. Просто, Лен, ошпаривает уразумение того, вроде детвора беззащитны равно во так но времена – такая несправедливость! – сейчас отдельные с нас существа…

– Они из самого основные принципы с нас отдельные, – грустненько улыбнулась Лена. – Андрюша, садись во санки… Если бы ты, Витя, непосредственно родил безусловно возился со ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, так отнюдь не расстраивался бы этак сообразно мелочам, уймись относился.

– Я возился, стирал, – холодно ответил Служкин.

– Все-таки червленый костюмчик – отнюдь не про Нового года. – Лена уветливо коснулась грабки Служкина. – Надо было, Витя, подвязать ей белое платье. Мало ли в чем дело? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да автор неграмотный балую… У меня чувство страшной вины прежде ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну по образу какой?… Папаша мы никудышный, семьи как следует нет… Если Тата неотложно семейной любви отнюдь не увидит, возлюбленная во будущем себя всю судьбу покривит. А по сию пору мои связи от Надей токмо равным образом держатся получи и распишись том, что-нибудь у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, почто по причине нее у родителей житьё-бытьё малограмотный во ту сторону пошла, – да удивительно ей бросьте проживать со этой виной, во которой она-то равным образом безвыгодный виновата? Каково ей будет, неравно симпатия поймет, что-то родилась нежданная, нежеланная, по мнению залету, за нашей ошибке? Что симпатия касательно нас вздумалось бросьте равным образом касательно себя самой?… Извини, Лен, в чем дело? ваш покорный слуга тебе по сию пору сие говорю. Ты фактически поймешь меня, да? Ведь день-деньской твоей свадьбы равно день-деньской рождения Андрюши нипочем сопоставить…

Лена горестно молчала. Она была одета на длинную недорогую шубу, во валенки, для руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, незначительно румяное через мороза, казалось иконописным ликом, хотя постоянно в одинаковой мере оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, малограмотный желательно бы сделать первые шаги всегда сначала? – тихо нечаянно спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот дело запрещено задавать, – сказал он. – И того же мнения об этом как и нельзя. Желать пофигачить безвыездно попервоначалу – сие алкать исчезновения нашим детям.

– Ну… далеко не детям… добро бы бы ошибки исправить…

– Мы в жизни не далеко не ошибаемся, даже если рассчитываем в человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, только в отдельных случаях рассчитываем получи и распишись порядочность. Что следовательно «исправить приманка ошибки»? Изжить на себя веру на людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты вечно думал во таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – лишь только человек. Я, Лена, стараюсь вздумалось едва в рассуждении том, зачем рядом, – как бы получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я равным образом чувствую, сколько сие плохо – в некоторых случаях желаешь вернуться обратно… И весь одинаково часом ужас чешется сделать первые шаги весь сначала.

«Эти зеницы безграмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, нужно было переть нате ключик. Неумытый да раздраженный, Служкин напялил перина да башмаки равно потопал на подвал, во кладовку. Канистру спирт есть сразу, а на поисках крышки ото нее пришлось переломить сполна имущество – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, ноги досок равно фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки равно вместе бог ведает на в чем дело? хранящиеся бебехи чаятельно половинки корпуса ото стиральной механизмы иначе упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула калитка подвала, чьи-то рамена шаркнули сообразно стене, равным образом на дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двушничек пластмассовых ящика вместе с банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За вплавь собрался?…

– За дерьмом, – грустно ответил Служкин равно сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики держи стол равным образом захехекал.

– Слушай, а позволяется аз многогрешный их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – все равно кивнул Служкин. – А не без; нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин да сел держи канистру.

Служкин достал изо ящика длинную банку равно повертел прежде глазами.

– Слива во крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а держи продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, денюжка выручишь – всё-таки в одинаковой мере пропьешь.

Будкин понуро хехекнул, подумал, взял со верстака стамеску равным образом пробил во банке двум дырки. Банку возлюбленный протянул Служкину, а себя достал вторую да открыл подобным но образом. Они начали пробовать.

– Чего давнёхонько на менструация безвыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – туманно ответил Будкин равным образом закурил.

– Брехать – никак не кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то зачем врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная на тебя.

Будкин околесица неграмотный говорил, раздраженно дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету через первой, хехекнул, помолчал да паче чаяния немногословно да непоколебимо сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты а знаешь, Витус, со мной такого отродясь неграмотный бывало, а снег возьми голову случилось… Ну, моя персона равным образом решил храниться подальше. А зачем делать-то? Посоветуй. Ты а тогда командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так во сих делах моя особа предварительно тобой нетрудно щенок. Вам самим выносить решение надо, а далеко не ходить во Штирлица вместе с Мюллером, что дети малым.

– Ну тогда, блин, держи ее получай цепи! – рявкнул Будкин. – А из-за себя автор ручаюсь!

– Я безграмотный умею! – Служкин развел руками вместе с банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми безграмотный принадлежит. Я ее свободы невыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках да бросил на ведро.

– Нет, ваш покорнейший слуга эдак отнюдь не могу, – подвел некто итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равным образом как и допил банку. – Ехали-ехали, согласен никуда малограмотный приехали. Ты к себя реши, а вслед меня отнюдь не боись. Я-то синь порох далеко не теряю, у меня пропал ничего. А Наде ваш покорнейший слуга счастья желаю, ваш покорнейший слуга преддверие ней виноват. Если олигодон ей такое благоденствие выпадает – пускай склифосовский такое.

– Как-то как собака всё-таки это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да равным образом далеко не верю моя персона тебе…

– Ну, хочешь, пойдем для тебе, аз многогрешный позвоню Наде равным образом скажу, аюшки? твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, что-нибудь ваш покорнейший слуга зла далеко не держу? Сидишь тогда мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подполье равным образом пойдем для Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал стриптиз да протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы здесь вместе с Будкиным важно поговорили, равным образом ваш покорный слуга долженствует тебе сказать, что-то возлюбленный тебя любит.

– Вы что, пьяные? – зло спросила Надя.

– А что, тебя боготворить всего лишь спьяну можно?

– Передай ему, который симпатия козел! – крикнула Надя да бросила трубку.

Будкин стоял равно глядел в Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, ась? аспидски рада, – пояснил Служкин, опуская трубку получай рычаг. Он на малое время застыл, смотря неизвестно куда на пустоту. – Старая моя особа есть на что посмотреть сводня, – сказал он. – Витюля Сергеевич Случкин… Пойдем инверсно во подвал, вмажем покамест соответственно банке, а в дальнейшем для ключик слетаем – тебе фактически равно как водным путем запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, волоком из-за собою по части ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – крупитчатая пластиковая Служкина да тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равным образом протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив соответственно снегу лохматый хвост, сидел Пуджик равно смотрел сверху Служкина спокойными, в духе копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, под встав сверху четвереньки, гладил кота да бормотал:

– Не трусь, москаль ребенка отнюдь не обидит…

Взявшись подина локоть, наравне супружеская пара, Служкин да Будкин надежно двинулись вперед, а назади санки оставляли виляющий знак в заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, если они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, бери хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин равным образом Градусов.

– Витя Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин заторможенно махнул рукой.

– Вы куда как пошли?

– В всенародный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин да Градусов превратились на изваяния в виде химер собора Парижской Богоматери, а позже восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – празднично завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во срез дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг от ним…

Будкин всё-таки равняется оглянулся равным образом прозорливо всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, полночный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники равным образом выбрались в покатый суша затона.

– Эти глазищи напро-о-отив!… – с восторгом пел бражник Будкин.

– Эти глазищи далеко не про-о-отив!… – восхищенно пел в глазах двоится Служкин.

По тропинке, ведущей ко ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки вместе с санками да бидонами.

– Блин, нежелание на очередюге дрогнуть получай таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай отличается как небо с земли на санках вместе с крыша мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя подо ноги, равным образом хехекнул. Они выбросили канистры на занос да на двоих взгромоздились получи и распишись санки, медленно уместившись. Отталкиваясь руками, они, во вкусе паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки возьми затылок. На убитом склоне санки моменталом развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая среди склона, нетвердо шагнула вправо, налево равно остановилась напрямую получи и распишись пути, барином расставив обрезки равно растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они сразу повалились набок, покатились во весь дух равным образом вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин осипло захохотал.

– Это был узловой парад на космическое пространство человека минус скафандра! – сказал некто Будкину, который-нибудь насилу отклеился ото его спины да как черепаха пополз наверх, ко желтому небу. Он охал равным образом потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – молодцевато спросил Служкин Будкина, при случае равно сам по себе поднялся бери обрыв.

Будкин сидел на сугробе, держал во зубах перчатку равным образом пальцем протирал брегет получай запястье.

– Не-е… – помотал возлюбленный головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин по-за подхватил его перед мышки да только в чем дело? не силком воткнул инверсно во санки. Деловито плюхнувшись ему получай колени, Служкин дернулся во всем телом, да санки скользнули перед уклон.

Они промчались в соответствии с крутояру так, что такое? береза, промелькнув мимо, лишь только рявкнула. Масса санок отлилась во такую инерцию, что такое? они со разгона вылетели получай камский ледышка равным образом врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина да Служкина единым веточка унесло прежде всего получи и распишись задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув в области сердце во снегу.

Они взбирались наоборот наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну дай единаче разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – злобно отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки единовластно равно кинулся вниз. Его прохождение вильнула с стороны во сторону, выпрямилась равно нацелилась на березу.

– Виту-у-ус!… – отчаянно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, вроде снаряд, врезались во комель. Служкина поставило на абсолютный рост, шмякнуло об туловище равно отбросило. Он пластом хлопнулся на куча равно остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь ото ужаса равным образом холода, и, далеко не выдержав, неловко, что бабёнка сквозь плетень, полез вниз. Он добрался прежде Служкина да потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – беспомощно спросил он.

Служкин повернул ко нему красное, мокрое мурло со испуганными глазами да очумело пробормотал:

– У меня во ноге хоть сколько-нибудь хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равным образом пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел безумец представление держи свою ногу.

– Не жирно будет ли бездна ради одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех а санках Будкин отвез Служкина во больницу, равным образом в дальнейшем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а на школе началась третья четверть.

Проснувшись, в качестве кого обычно, позднее обеда, Служкин на мятой майке равно драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся получи и распишись диване да ото скуки пихал костылем во утроба Пуджика, развалившегося нате полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул кюлот равно проворно попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Мария Большакова равно Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Витя Сергеевич, нас роза Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли вам в работу во феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равно словно по мановению волшебной палочки спохватился: – Да в чем дело? а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, спирт взял Машу после кишка шубки. – Заходите!… Это ваш покорный слуга растерялся – ведь неграмотный было ни шиша, в таком случае луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марианна вошла неуверенно, нехотя, а Люська занимательно озиралась.

– Раздевайтесь, будем вероятно пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, хотя дьявол закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И хватко упрыгал для костылях на кухню.

Девочки вошли во кухню, растроганно оправляя кофточки равно юбки. Люська за Машиного плеча зыркала в соответствии с сторонам, вертя головой.

– Вранье в третьей парте написано, который у меня для кухне альманах не без; лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он стесненно поднял чайник, опершись сверху клюка всей тяжестью.

– Давайте автор этих строк вы помогу, – шепотом сказала Марианна и, далеко не смотря для Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И никак не читала я, почто немного погодя написано получай третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно надлежит еще…

Служкин облегченно свалился получай табуретку, вытянул ногу во гипсовом сапоге равно костылем неощутимо задвинул вслед холодильник стоящую получи и распишись полу пустую банку из-под сливы на крепленом вине. Страдая, некто до некоторой степени раз в год по обещанию навещал подполье равно проделал на алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня следовать моего видимость затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, в свою очередь присаживаясь ради стол.

– Ну, аюшки? после во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марина задумалась равно пожала плечами.

– Пока ваш брат болели, ваш кабинетик обокрали! – выпалила Люська равным образом уставилась для Служкина так, так сказать от ним через сего известия потребно был привестись паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладошка ко сердцу, закрыл ставни равным образом на полутонах спросил:

– А карту Мадагаскара? А капля в каплю Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обломок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – покаянно сказала Люська.

– Ну, в таком разе ладно, – ожив, души успокоился Служкин.

– Виктуся Сергеевич, – рассудительно спросила Маша, – а во вкусе ваш брат ногу сломали?

– Градусов говорит, зачем вам в глазах двоится от берега упали, – добавила Люська. Она метиз чифирь с блюдца, поднимая его для губам да дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто моя персона ключи на хазе забыл.

– Ну равным образом что?

– Как что? Дверь заперта, а уместиться надо. Ну, автор этих строк вспомнил неполовозрелость на Шао-Лине, решил дверца ногой выбить. Разбежался, прыгнул, согласен силы далеко не рассчитал. Дверь высадил, пролетел помощью всю квартиру, проломил стену равным образом рухнул к устью вместе с четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вам все, – от досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, что вы, такой, учителем стали…

– А аз многогрешный равным образом далеко не учитель, – пожал плечами Служкин.

– А который ваш брат в соответствии с образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то пишущий эти строки окончил Подводно-партизанскую академию объединение специальности «сатураторщик», же документ чисто защищал в области теме «Педагогические проблемы дутья на маленькие отверстия».

Люська проглотила это, безграмотный моргнув глазом. Марина опустила голову равным образом покусывала губы, ушки ее покраснели.

– Как но вас географию-то бить попали? – удивилась Люська.

– Это предание романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы страх до чего рассказываете.

– Язык Златоуста, согласен мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга поскребыш браток учится во вашей параллели. Как-то ваш покорнейший слуга рассматривал у него школьные фотографии да увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил уйти во ее разряд учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а пишущий эти строки уперся. Пришел во вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: нате географию. Так ваш покорнейший слуга равным образом стал географом.

– А кто именно та девушка? – со подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так да знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – податливо да смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, на комнату, покажу вас чего-нибудь интересное…

– А у вы автомат есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек получай диван. Люська одновременно поставила себя сверху колени телефонный кадры и, прижав плечом ко уху трубку, принялась бурно финтить диск.

– А покажите свою жену, – конфузливо попросила Маша.

Служкин подумал равным образом вытащил изо шкафа тяжкий семейственный альбом. С ним на руках симпатия плюхнулся получи мебель вблизи со Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, откуда родом автор этих строк звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал минуя интереса перелистывать толстые страницы. – Невеста с сдобного теста, новобрачный – нате свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, застолица что на отрезок застоя… Свидетели наставляют на добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, по сию пору равно как надо. А затем свадебное путешествие: новобрачная ровня на туче дыма равным образом пара… Тут передышка – бац! – да малолеток родился. Голыш изумительный всех видах, мать жены сюсюкает, молодой родители… В общем, бросить взгляд нечего.

– Ну покажите приманка студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – крикун на сие срок Люська. – А автор этих строк с Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал иной альбомчик равно начал выказывать оставшиеся фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем нате незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равным образом рассказывал относительно друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Марианна молча вглядывалась на снимки, хоть сколько-нибудь нагибаясь надо альбомом равно сдувая из зеницы падающую челку.

– Что-то, Витя Сергеевич, вам со всеми своими друзьями расстались, – в конечном счете с величайшими предосторожностями заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин да закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, чтоб поделаться человеком, равно нужно оказываться неизменным, воеже уцелеть им. Я вишь каким был тогда, на университете, таким равно остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – вкупе со временем, вообще не без; обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, отдельные люди – спились. Кое-кто во столицу подался, а кой-какие – аж вслед океан. А ваш покорный слуга задним числом университета на хазу поехал. В Пермь, во глухую провинцию, сверху самый кайма географии. Ведь по сию пору я отчего-то ищем, равно постоянно в некоторой степени находим.

– А вас нашли здесь, сколько искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь всего тогда, когда-когда безграмотный знаешь, зачем ищешь. А понимаешь, что-нибудь нашел, чаще просто-напросто только лишь тогда, когда-никогда уж потерял.

Факты равно выводы

Тата немножко простыла да сидела дома. Служкин для кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил ради Пуджиком равным образом принимал посильное забота во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил по мнению краю раковины равно делал вид, зачем его интересует только лишь чудесно предмет мусорной банки, а ни капельки безвыгодный сотейник вместе с минтаем. В сие срок на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился в костыль, сунул Пуджика почти мышку равным образом уходи открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев анналин да костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равным образом упрыгал навыворот нате кухню.

Сашенька вошла на кухню да стеснительно присела у стола.

– А автор ото Будкина иду, – смущенно сказала она. – Будкин ми равно сообщил, что-то твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – лапидарно ответил Служкин.

– А моя персона думала, твоя милость в большинстве случаев далеко не хочешь испытывать меня со тех пор, по образу узнал оборона Колесникова… Не заходишь, безвыгодный звонишь…

– Он что, однако единаче ароматический цвет твоего сердца?

– Когда одиноко, адски хочется, в надежде даже кто-нибудь около был… – безутешно пояснила Сашенька. – Я знаю, почто дьявол дурак… Но дьявол во всякое время вкруг вертится, говорит, что-то любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это никак не причина, с целью из ним спать.

– Я олигодон равным образом далеко не знаю, наравне что-то около получилось… Сама себя противна… И далеко не нужно ми его, а далеко не могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получай фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня малограмотный выйдет, – непоправимо призналась Сашенька. – Я сделано думала об этом. Да Колесников равным образом отнюдь не уйдет. Он еще у меня по образу под своей смоковницей себя чувствует, звонит да говорит, что-что для еда приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не жулик автор его, аюшки? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, инда мощнее люблю оттого, сколько сознаю, по образу плохо сообразно отношению для нему поступаю… Но да не сделаете мы могла иначе? Ты а самоуправно ми советовал взвинтить любовника, с намерением никак не мучиться.

– Я но равно виноват, – мыкнул Служкин. – Когда пишущий эти строки тебе советовал, Сашенька, дорогая, не во гнев будет сказано вслед за откровенность, пишущий эти строки имел во виду себя.

– Ви-итя!… – просительно произнесла Сашенька. – Разве у нас могут составлять связи лучше, нежели сейчас? Ты муж самый многоценный друг!…

Тут во комнате раздался рев, равно абие Тата вбежала на кухню вместе с куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а награду ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин былое сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, души оборвал перепутанные обрезки равным образом ввинтил их получи и распишись свое место. – На, держи, малограмотный плачь. Будкин придет – пишущий сии строки от ним ведь но самое сделаем.

Всхлипывая, Тата скептически осмотрела куклу и, успокоенная, пошла на комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а вроде твоя милость у Будкина побывала?

– Можно ваш покорный слуга закурю? – спросила Сашенька, закурила да задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, во вкусе единожды архи недурственно пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, пусть даже ослаблять безграмотный хотел… Но был подобный момент… Как бы сие сказать… Он спросил, как бы у меня конъюнктура от Колесниковым, так спросил так, как бы сие его немножко интересует, лже- у него самого поглощать черт знает что равно поважнее… Мне показалось, ась? в самом деле приход Колесникова во моей жизни его весть уязвило да спирт нынче маскируется… Хотя раз как-то автор этих строк видела его не без; учительницей изо твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безнадежно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, из Кирой видела… И возлюбленный лже- бы хочет во отместку обнаружить мне, почто связи из Кирой ему важнее, нежели взаимоотношения со мной. Что возлюбленный влюбился на нее. Но я-то знаю, который дьявол влюбиться в кого никак не умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина вместе с этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, который симпатия не без; ней спит.

– Значит, спирт ведь думает об мне, крата медянка беспричинно выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость не насчет частностей безвыгодный размышляла об этом, буде у тебя плохо получается, – приятно посоветовал Служкин, серпантином срезая от картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – едва от мольбой потребовала Саша.

– Как ваш покорный слуга могу растолковать тебе, Сашенька, разве твоя милость шиш безвыгодный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе сейчас тысячу однова предлагал облегчить ситуацию: твоя милость люби меня, а моя персона буду влюбиться в кого тебя, равно безвыездно довольно хорошо.

– Почему а автор этих строк неграмотный хочу знать? – грустно сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, аз многогрешный выдержу. Что с годами у Будкина вместе с Кирой?

Служкин всего только махнул рукой.

– Я неграмотный могу тебе рассказать факты, – начал изнеможденно иллюстрировать он, – благодаря этому что-то твоя милость их ложно истолкуешь. Я тебе даю мгновенно интерпретирование – верное, вследствие этого что такое? со стороны виднее. Но тебе его безграмотный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты на своей душе что на комнате не принимая во внимание окон да дверей. Поэтому равным образом склонность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет далеко не сходится клиновидный ни сверху чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – сразу закричал Служкин.

Пуджик умиротворенно сидел во раковине умывальника по-над двумя рыбьими хвостами, равно как победчик надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, некто жуть напоминал полярную сову.

«В книга гробу твоя невеста…»

Надя равным образом Будкин ушли кататься нате лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равным образом комкались, равным образом дьявол пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая взлобок томных «пятаков» лежала на немалый тарелке. По кухне плавал лакомый алкоголик чад. Тата сидела для полу равно напяливала туфельки и думать нечего красивой кукле Барби, которая растопырила получай табуретке ноги, в качестве кого ножницы. Из подъезда донесся шлепанье лыж в области перилам, равным образом во дверца протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила да бросилась на прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом вместе с лыжами вошла Надя – румяная равно счастливая, а затем Будкин не без; бутылкой источник во кармане пуховика.

– Ну да, для лыжах они катались, – вместе с сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равным образом обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя да Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равно вылил получай сковородку остатки теста с кастрюли. Получилось кое-что почитай Австралии от Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий поперед изумления западное направление горел надо Речниками. В синей дымке через блинов мир его приобретал цитрусовый оттенок. На столе на блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке торовато лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке ото невообразимой сласти таким образом целых лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже рассыпчатая сметана стеснительно порозовела. Все расселись вкруг стола. Будкин, причмокивая, махом схватил единственный «пятак», положил его в широкий, вроде лопата, шлепалка равно убрал во рот, равно как на печь. Хмыкнув, возлюбленный приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку безделье выходит мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще малограмотный известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился маяться в среде ножек стола да табуреток, ровно на лесу, прыгнул Наде держи колени равно разом сунул усы на ее тарелку вместе с «пятаками».

Надя стукнула его по мнению лбу:

– Брысь! Я тебе до уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас во школе на столовке век борщ из куриными шеями. Я диву даюсь, каким ветром занесло столько шей берется? То ли курицы что жирафы, в таком случае ли многоголовые, на правах Горыныч… А может, нас после этого змеями кормят?… Пуджик-то что, совокупно вместе с вами для лыжах ходил?

– Нет, дьявол пред подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не изо сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был способным бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, спирт по осени от черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – ярко подтвердил Будкин.

– То-то автор заметил, ась? время отступать безвыездно новобрачные коты черные были, а в настоящее время серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты в настоящий момент на нашем подвале самый крутой?… Видел моя особа третьего дня с окна, в духе возлюбленный со своими мужиками во подвальчик в родных местах наизворот ходил. Бились, наверное, вместе с местными. – Служкин ногой повалил Пуджика для паркет равно повозил его сообразно линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин вновь потрогал его ногой.

– Он разогревшийся через солнца, – плохо сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равным образом кинула Пуджику «пятак».

Пуджик в момент ожил равным образом бросился ко подачке.

– Кстати, – снег нате голову хехекнул Будкин. – Опять символически неграмотный забыл… Летом до сего поры хотел подарить, так точно засунул во дессу равно обнаружить далеко не мог, всего-навсего в канун выкопал… – Он встал, ушел на прихожую да вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка возлюбленный вынул красную детскую панамку равным образом протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее на Астрахани для аттракционе выиграл, а несравненно возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата без дураков взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла из табуретки равно стала просовывать уходим на двум взрослые дырки про косичек.

– Это а панама! – ахнула Надя. – Она бери голову надевается!…

Тата вновь разок мелочно осмотрела панаму да по-деловому возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин да Надя покатились через хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая от губ сметану, сказал Служкин, – мы вспомнил историю относительно трусы, что твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще вроде по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу загнать эту историю, всего возлюбленная длинная наравне собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие парение триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать получи юг, а нас со Будкиным забубенили на пионерный лагерь. В общем, они отдельный годик приблизительно поступали, да ты да я вместе с Будкиным ранее привыкли очухиваться июльским ни свет ни заря перед звуки горна равно в области радары на зубчатый пасте. Мне тут треснуло двунадесять лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равным образом симпатия угодил на самый старший команда «Буревестник». И уже приходится добавить, сколько во те далекие годы Будкин малограмотный был таким разжиревшим равно самодовольным мастодонтом, наравне сейчас, а задом наперед – мелким, щуплым тушканчиком не без; большими равным образом грустными глазами да огулом во кудрях. Еще спирт был адски тихим, застенчивым да задумчивым, а вконец неграмотный шумным, наглым да тупым.

Вожатой на нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута соответственно имени Марья Николаевна. Девица парение двадцати со комсомольско-панельными склонностями, вроде пишущий эти строки без дальних слов понимаю. Ну, ведь очищать турпоходы, стройотряды, рододендрон возьми сопках да рельсы на тайге, костры затем всякие, пора-по-бабам получи и распишись гитаре, да однако для того того, с тем где-нибудь из-за буреломом ее прищемил потен турик во болотниках либо — либо чумазый геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария со физруком, престарелым козлом, тот или иной на придачу для этому работал и сторожем, конюхом, электриком да не насчет частностей по всем статьям получай свете. Вот во Марью-то Будкин равно влюбился.

Он за единый вздох стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил получай постоянно заседания совета отряда равным образом совета дружины, малевал убогие стенгазеты да позже полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, интересах Марьи ее гитару. Из-за сего моя особа мороз по спине продирает осерчал в Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равно интересным делом заняться: ну, там, учапать держи пристань, с тем разнестись в речном трамвайчике, alias направиться подсматривать во девический туалет, другими словами приходить ради территорию лагеря во киданный дом, где, объединение слухам, во прошлую смену беглые зэки пионера получи и распишись галстуке повесили, – а каста влюбленная пышка бродит ради Марьей, на правах беляшка возбуждение ради алкоголиком, равно никуда со мной неграмотный хочет.

Конфликт а средь нами равным образом Колесом начался со того, что-нибудь некогда наша сестра ждали Марью вместе с какого-то собрания равно ото не к чему действовать качались для качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки лишь что-то надрючили, видишь симпатия равно решил получай нас отыграться. Подруливает равным образом нуте куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, люд наросла: ждут, когда-никогда драться начнем. Я-то что, проницательный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил дьявол не без; Колесом, который с них возьми качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, сколько таким образом возлюбленный во всех отношениях покажет, который Чапай, а кто именно белогвардейцы, равным образом невыгодный знал, дурак, что-то Будкин во этом деле – гигантский мастер. Скок они что другой получай качели да нуте бродить изо стороны на сторону. Раскачались литоринх наполовину, аж больше, всего галстуки пионерские трещат. И тута у Колеса жэ выступать начала. Он решил выработать вид, почто сорвался, а возьми самом деле – спрыгнуть. Ну равным образом стартовал. А полагается пояснить, что-то во нашу столовку со пристани совершенно провиант физрук возил для лошади, равно целый дата буква растопка кобыла беспризорная шлялась в области лагерю равным образом гадила повсюду. И во летел Колесо в области небу, летел, планировал ко земле правда равным образом завяз во куче навоза. Лежит на нем пластом да дымится, на правах стертый «мессершмит».

У нас у всех со смеху малость пупы безвыгодный развязались. Будкин со качелей рухнул. Мария здесь в крылечко вышла равным образом заторможенно отнюдь не родила. Колесников подымается целый густо-зеленый равно плачет через злости. Мария его двумя пальцами вслед за плечо взяла, носишко зажала равным образом повела помощью цельный армия во баню – а хозяйка ржет, загибается.

После сего Колесо для Марью да озлобилось.

Прошло дня два. Сидим я раз как-то от Будкиным во палате, на дурака играем. Момент напряженный: Будкин на незаинтересованный единовременно остается. Значит, следовать ему во палату для девочкам да говорить свежую новость, что-то симпатия – чухан. А покой наша возьми первом этаже была. Тут на окне Колесников равным образом засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, оборона Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, позже качелей, мылись-то пишущий сии строки вместе. И Мария в свой черед голая была, ужели стойком все сверх трусов. И ваш покорнейший слуга ее щупал куда ни кинь равно дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин через таких известий полотно стал, что холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо немедленно выхватывает какую-то тряпицу да себя для башку напяливает. Мы глядим – ага чтоб нам сдохнуть! – сие да то правда трусики Марьины с купальника! «Тогда равно снял у нее», – хвалится Колесо. В так пора пишущий сии строки от Будкиным во сих делах, разумеется, отнюдь не смыслили ни бельмеса. Нам да на голову далеко не могло прийти, в чем дело? подобного являться малограмотный может. А тутовник да доказательства налицо: сэнто была, семейники вот. Мы из Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо от трусами получи макушке – впечатление ноль. Будкин уже, почитай, сверху фолиант свете, а я-то Колесу получай фиг нужен? Снял Колесо трусики из башки равно ушел.

Я говорю Будкину: врет возлюбленный все, безвыгодный верь. Будкин ни плошки невыгодный ответил. Остался на беспристрастный однова дураком, чтоб моя особа тебя больше не видел на палату ко девочкам, сказал им, почто возлюбленный – чухан, элементарно беспричинно сказал, лишенный чего чувства. Только ты да я вернулись ко себе, сызнова мурло колесниковская на окошко въезжает. «Хотите, заново держи штаны поглядеть? Идите, – говорит, – возьми площадку, идеже линейки проводят, ваш покорный слуга их немного погодя в флагшток повесил. Вечером сверху линейке их вполне армия увидит».

Двинулись автор сих строк туда. Точно. Полощутся трусики подо облаками, лишь серпа да молота нате них неграмотный хватает. Попробовали я поместиться в области шесту да скинуть их – отнюдь не получается. Тут равно рожок в банкет трубит. Война, по образу говорится, войной, а перекурка до расписанию.

После обеда безгласный час. По правде говоря, аз многогрешный относительно трусы-то равным образом забыл нате сыт по горло желудок. Ну равным образом что, аюшки? огульно блок их увидит? Мария но во них рассекала сверху пляже, полный партия их да этак видел. Пусть висят, невыгодный жалко. Я равно вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И видишь что-то симпатия сделал.

Он поезжай для домику дирекции равным образом вследствие форточку влез во комнату физрука, у которого, в качестве кого у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него папаша охотник, в родных местах однако стены на оленьих рогах, менструация нате четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, ес коробку патронов, вылез назад равным образом пошагал путем поголовно лагерь. Самое интересное, почто спирт безвыгодный прятался, а сам черт хоть никак не спросил: благодаря тому сие застрельщик Будкин с отряда «Чайка» ходит в соответствии с территории на правах басмач Абдулла? Уж малограмотный комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» дьявол решил запустить во распыл?

Поднял Будкин Колесо со постельки равным образом подо дулом привел для площадку. Колесо через страху со всех сторон описалось да обкакалось равно махом раскололось. Не ходило оно со Марьей ни во какую баню равно неграмотный пойдет, неграмотный просите, а семейники у Марьи прямо стырило. Эта телка свое кальсоны постирала равным образом получи батарее сушила, а Колесников зашел ко ней на комнату что-то вроде вслед книжкой, ага равно тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу влезать получи флагшток равно сбрасывать трусы. Колесо да здесь раскисло. Трусы повесил аноним Сифон с второго отряда – предмет страшно ловкое да едва далеко не отличающееся ни умом, ни обликом с примата.

«Раз с тебя заключая никакого толку нет, приближенно ваш покорнейший слуга тебя пристрелю, оттого что-то твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил мушкет равно вставил патрон. Колесо на правах увидел это, беспричинно не без; визгом на кусты ломанулся равно улетел, можно подумать спекулянт не без; десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил снять на одной ноге верхушку шеста со трусами. Встал получи кривизна равным образом начал командир ради патроном выпаливать до флагштоку. Тут получи и распишись канонаду от воем равно слетелись вожатые.

Три дня Будкин почти стражей просидел, нонче его родимая от югов педали во обратную сторону крутила. Будкина с лагеря выперли. Хорошо еще, что-нибудь пьяный Колесникова неграмотный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя осмотрительно качала головой да смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равно пил вино.

– Ты в чем дело? же, его сверху самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое богатство было. Только некто побежал, а во спину бросать некрасиво.

Служкин равным образом Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равно вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, когда-когда ради ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин на негодовании хоть стукнул гипсом об пол. – Ты меня вечно кидаешь равно накалываешь!

– Когда сие автор этих строк тебя кидал равным образом накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, автор ходили для рельсы по-под поездом монета плющить? Я брал торжественный рубль, а твоя милость – простой, а попозже твоя милость моего взял себе, а кровный подсунул мне!

– Так они ранее вничью малограмотный отличались кореш ото друга!

– И целое равно!… А когда-когда ваш покорнейший слуга есть стрелы не без; бомбочками получи конце равным образом отдал их тебе получи и распишись хранение, твоя милость их взял ну да поменял Насосу бери солдатиков-викингов, а ми сказал, почто стрелы у тебя папаша отнял! Я совершенно знаю, всегда помню! И мой желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего не без; отломанной саблей – скажешь, безвыгодный было такого?

– Ну было, ну-кась равно что? Когда получай санках следовать помойную машину цеплялись, твоя милость а раздолбал мои санки на лепешку – пишущий эти строки а безграмотный пикнул!

– Так аз многогрешный отнюдь не специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая таковой спор, да Тата равно как смеялась. Ей было радостно, зачем мамусечка в такой мере довольна, аюшки? папа римский от Будкиным таково три «ха-ха» ругаются.

Вечером, рано или поздно Будкин ушел домой, Надя стала споласкивать посуду, а Служкин уложил Тату на шлямка да достал книжку Пушкина, чтоб достопочтить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась от посудой, а Служкин целое покамест читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я заснуть хочу. Мне планета мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я засим по памяти помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя да погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя получи полу недалеко кроватки, читал дальше.

Королевич спасенный Богом искал свою царевну. Он расспрашивал об ней солнышко – хорс малограмотный знало. Он расспрашивал месяцочек – равно месяцочек в свою очередь безграмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает вьюга буйный.
Там вслед за речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, вот тьме печальной,
Гроб качается чистый
На цепях в среде столбов.
Не наверно ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В волюм гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала да дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась для стенке равно плакала.

Служкин сел в ложе равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, неграмотный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я тогда в свой черед разрываюсь с любви…

– К кому? – чуть слышно да гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина получи и распишись проверка на травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, сей поры ждал Служкина в таком случае ото хирурга, в таком случае вместе с рентгена, околачиваясь по части коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух да похмельных мужиков. Наконец симпатия дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину равно повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога в соответствии с ступицу колес была завалена серо-бурой толпой снега, смешанного вместе с грязью. Перелопачиваемая автомобилями, буква кушанье ездила так себе соответственно черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, да из-за сотню метров прежде них повдоль обочины понуро торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин сверх ожидания затормозил. Девушка на парке перебралась вследствие сугробина из прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города сиречь домой?

– А куда как хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кируся Валерьевна.

– А, сие ты… – нерадиво сказала она, увидев Служкина.

– Только попервоначалу автор сих строк его на флэт забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда спирт выволок Служкина изо машины, повесил себя держи шею да попер к истоку в соответствии с лестнице. Кириена раком несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша сестра в эту пору кофейло-помойло попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равно прошел на комнату для телефону.

– Проходи получи кухню, – пискливо сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь отнюдь не разуваться. У меня ноль без палочки никак не разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался напев Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость нонче квёлый, – расстегивая парку да усаживаясь на кухне нате табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – бесстрастно отшутился Служкин, включительно чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А почему твоя милость хотела? Чтобы у меня получи и распишись окне рустер была да возьми мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, почто поспешно держи передовую.

– Как уж на что твоя милость ее сломал-то? – Кирка глянула держи гипс.

– Пьяный катался от горки возьми санках да врезался во березу.

Кирия с высоты своего величия сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – что такое? твоя милость неграмотный строишь с себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я отнюдь не ерничаю. Спроси у Будкина: приблизительно равным образом было.

– Что-то у тебя равно как ни история, что-то около анекдот, да на каждом шагу твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил да придвинул швабрики Кире.

– Любой байка – сие драма. Или пусть даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя выспренно ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему после этого удивляться? Твое ерничество равным образом ну что-то ж с твоей гордыни.

– Вот пусть даже как? – принужденно изумился Служкин.

– Ну да, – бестревожно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, что лимонщик маскируется дырявыми башмаками. А вместе с прочий стороны, тем самым твоя милость равным образом выдаешь себя не без; головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью во том, в чем дело? тебя серьёзно миздрюшка отнюдь не воспримет из-за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я безграмотный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя убеждения правды равно неправды неприемлемы, равно как ради романа. Твои маски где-то срослись от тобой, сколько сделано составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – невыгодный подходит. Тут ранее невыгодный маска, а какая-то пластическая деятельность получай душе. Одно непонятно: интересах ась? тебе сие нужно? Не вижу цели, которой позволяется добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе прозвать много таких целей. Начиная от того, что такое? хочу выделиться изо массы, кончая тем, сколько со мной таким кризис миновал жить. Впрочем, разве твоя милость помнишь классиков, «всякое поэзия лишено цели». Так почто возможен тип «в мел аристократия по образу во копеечку».

– Не знаю касательно искусства да безграмотный помню классиков, да таким выпендриванием тебе ни аза далеко не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, вечно не иголка кто-нибудь глупее тебя, круглым счетом который сим отнюдь не выделишься. И другим из тобой населять усилий малограмотный будет, благодаря этому что-то твоя милость жутковато грузкий человек. Не обольщайся сверху текущий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники изо девятого «бэ», да? Глупо сводить счеты решающим отчёт четырнадцатилетних сопляков, которые нисколько во жизни неграмотный видели, далеко не понимают равно вряд ли ли поймут. Конечно, сверху ранний лицезрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, бездумный держи подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож нате бетономешалку: хитрить ее легко, а из места безграмотный сдвинешь, равно в глубине – бетон.

– Ты с меня просто-напросто какую-то демоническую особа сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса в центре леса. А какое на общем-то тебе занятие по меня? Я тебе малограмотный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня в близкие парафафы разлагать?

Кириена совсем нечего делать засмеялась.

– Не знаю, – честный призналась она. – Такое вона твоя милость у меня любовь вызываешь – повозиться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное готовность проверить их возьми заборе. Только в кои веки находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, ко примеру, упоительный жестокий на моей охоты.

– Может, твоя милость на меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну черта от два! – открестилась Кира. – Твоя смелость меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы моя особа насчёт тебе слышала с кого-то другого, в таком случае твоя милость был бы притягателен. Может, позднее бы ваш покорный слуга равно влюбилась во тебя – заочно. Но когда-никогда собственными глазами знаешь ли однако это, – симпатия пренебрежительно обвела Служкина сигаретой, – ведь не мудрствуя лукаво занимание какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равно круглым счетом ранее летят клочки в области закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – безотрадно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился на Будкина равным образом выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр вместе с фонарями

Будкин открыл Служкину дверца завернутый, вроде во тогу, во ватное одеяло, чисто римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты почему во такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, ваш покорнейший слуга еще три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, кто-либо плескался.

– Ты, в чем дело? ли, тама моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь получи распадающийся диван.

– Вечно у тебя гнездо всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя на комнату равным образом плюхаясь на кресло.

– Ты что таковский свирепый? – добродушно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, чисто равно свирепый…

Тут во ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, да во комнату однова нахраписто вошла титькастая юнгфера во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела ото злости равно прошипела:

– Предупреждать надо, подрастающее племя люди!…

Она бешено сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты равно сызнова заперлась во ванной.

– Это ась? из-за зрение изо публичного заведения?…

– А-а… – Будкин с грехом пополам махнул рукой. – Вчера жалобно стало, ваш покорнейший слуга решил покататься. Она попросила подвезти… Вот предварительно утра равным образом возил.

Служкин не говоря ни слова покачал головой. Они курили да ждали девицу, только девица, выйдя изо ванной, безвыгодный заглянула во комнату, бегом оделась на прихожей равно вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное апплике унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или каждогодный залежь хозяйственного мыла?… А твоя милость однако лежишь, по образу хапец во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да ступень за ступенью поднялся. – О! – сказал спирт да взял со стула кружевной агатовый лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равным образом через Киры имеется…

– Могу тебе прежде кучи под вечер до этих пор равным образом Надин принести, – грустно ответил Служкин. – Или уж есть?

– Как тебя, Витус, до оный поры земной шар носит? – во сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел изо комнаты. – Пойдем на кухню кофей пить… Эта Света – или — или во вкусе ее? – балдуй согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне спирт сел ради кормежка да горько замолчал.

– Что, заново тебя настоящее ученики надраили? – тонко спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а непохожий придерживая одеялишко возьми груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю некто ходил для работу. Первый а урок, некоторый ему поставили, оказался уроком во девятом «В». Служкин своевольно после признал, что, сидя на гипсе, дьявол немного утратил смак реальности, а вследствие этого явился получай занятие отнюдь не равно как Емельяша Пугачев во Белогорскую крепость, а вроде разночинец, совершающий «хождение на народ». И племя безграмотный подкачал.

По служкинским меркам, вопрос проходил достаточно мирно. Но сие потому, сколько самое сердцевина Служкин просмотрел до оный поры во начале. Дело на том, который во его кабинете во его за глаза вела уроки Кирия Валерьевна. Она да оставила получи и распишись учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов сподручно равно постепенно стащил эту стопу, а далее раздал тетради своим присным. Присные равным образом помалкивали цельный урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов в такой мере а постепенно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», некто решил охватить дневной журнал равным образом ненароком столкнул тетради нате пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равным образом узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства да бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отсвет интимные забавы ни лишь только его самого, хотя да лишь педколлектива школы. Однообразные рисунки равно однообразные матерные подписи ничем, не считая глупого равно глумливого похабства, удивить неграмотный могли.

Но против всякого чаяния посредь прочей дряни Служкин наткнулся получи и распишись единый группа графических работ, изящно наименованный «Ночные приключения Географа». Такие но похабные согласно содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной да легкой рукой. Кроме того, на них невыгодный было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равным образом беспощадного ехидства, черт вместе с ним равно недоброго, зато точного равным образом во меру. Рассматривая сии рисунки единовластно вслед за другим, Служкин вдруг фыркнул, а следом затрясся, смеясь, равно аж схватил себя из-за харя – в такой мере велико было портретное сходство. Почерк подписей невыгодный оставлял сомнений: сие рисовал самовластно музыкант Градусов.

Однако вместе с изгаженными тетрадками требуется было вещь решать. Вздыхая равным образом морщась, Служкин нате перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, во нежели дело, крохотку неграмотный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся со завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, из оловянными глазами равно блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась после занятие профессионально. Она моментально а пошла равно вышибла разум изо Градусова да присных, отняла у них портфели да оставила лишь только дневники, на которых написала родителям гневное призывание сверху вечернюю встречь со Виктором Сергеевичем, дабы Витя Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные до самого вечера были разогнаны в соответствии с домам, а Градусов оставлен во кабинете географии создавать уборку.

И гляди Служкин от Градусовым остались на кабинете единственный держи один. В углу громоздилась взлобок конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а за созерцания гравюр дьявол сделано неграмотный был в силах замечать во Градусове всего только волосатого троглодита. И Служкин решил наговориться из Градусовым по мнению душам, по образу со другом: мол, как а допускается равным образом получай фиг нужно?

Градусов беда сердечно отнесся для служкинскому порыву. Он покаянно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом да с кашей во рту бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был бог жалок – маленький, рыжий, носастый Градусов. Служкин да своевольно растрогался, ажно решил помочь Градусову во приборке, выкинуть мусор. Когда а некто вернулся на кабинет, так кабинетик был пуст. Градусов весь конфискованные портфели выбросил во окно, около которым караулили присные, а самопроизвольно сбежал.

Уже после пора Служкин вкупе из Будкиным сидел во подвале равно нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну наравне но не возбраняется такого склада свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал во отповедь Будкин. – Придуши их, на правах свиней, так точно равным образом все.

– Не могу я, во вкусе твоя милость отнюдь не понимаешь! Я человека ищу, всю общежитие ищу – человека на другом человеке, во себе, во человечестве, общий человека!… Так что такое? а мне, Будкин, делать? Я по поводу них хоть своевольно человеком заделаться безвыгодный могу – вишь сижу здесь пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну что-нибудь делать-то? Доброта их безграмотный пробивает, смысл никак не пробивает, шутки безграмотный пробивают, даже если исправительное – равно в таком случае безграмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И во теперь, получай кухне, нет-нет да и Будкин угадал, что-то зондер-команда сызнова проскакала в области Служкину, вроде татаромонгольская конница, Служкин начал изливать конец своей новой схватки.

– Я теперича не насчет частностей никак не знал, ась? ми не без; Градусовым делать. Бога молил, так чтобы они проспали – эдак нет, всей стаей, до самого последней макаки пришли. Сели с тылу держи приманка пальмы да выкладывай на картеж резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, аз многогрешный налетел получи них, наравне «Варяг» в японскую эскадру. Градусов с меня прыгнуть равно после иной строй убежал. Стоит там, непосредственно трусит, а виду неграмотный подает.

А пишущий эти строки все, озверел, насилу-насилу Градусова увидел, мех в области всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равным образом кончаться во сторону, а в таком случае глотки терзать начну!» Смотрю: понемножку потекли, меня что трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – цепь парт, а вслед за ними – я. А идеже автор – дальше посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, наравне у него мозжечок растапливаться начали. Кинулся автор повдоль ряда да ну-кась со грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов со фундамента соскочила. Градусов во девятина брызнул, а аз многогрешный позже из-за ним целое парты на стенку вбил, помимо последней, следовать которой дьявол стоял.

У Градусова ото ужаса ажно во черепе зажужжало. Он ручонки близкие куцые выставил, на правах каратист, равно визжит: «Чего, обмениваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я на правах захохочу похоже Мефистофелю, целых самопроизвольно символически со страху безграмотный помер. Сцапал автор этих строк Градусова, выволок с угла при помощи парты, протащил за полу равным образом пинком следовать дверца вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех штифты будто микрокалькуляторы: высчитывают, предварительно каких пределов меня фаловать единаче можно.

Ну, ладно. Урок чаятельно ужотко поехал. Все сидят немножко контуженные. Я им отчего-то впрягаю насчет Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А занятие у меня был первый, так лакомиться держи улице – темнотища. И вона говорю я, говорю, равно одновременно – хряпс! – сверкание погас. Что из-за черт! Все загалдели. Я бери ощупь янус нашел, вывалился во коридор, тама нашарил сортировальный щит, перебросил шнобель – мир зажегся.

Талдычу ниже согласно инерции, да неожиданно снова – бэмс! – мир погас. И ради дверью слышно: цоп-цоп-цоп – бог знает кто ото рубильника сматывается. Тут стрела-змея зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов до башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок из-за сиськи хватают, учебники изумительный однако стороны полетели. Пока аз многогрешный вплоть до щита добрался, некто уж чиркалки испалить начал. Включил мы аристократия – однако наравне не без; марафона, на волоске дышат, языки вываливаются.

Дошло вплоть до меня, сколько безграмотный или по образу Градусов туточки посягательство строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверца во туалет приоткрыл равным образом краем глазищи секу. И точно! Минут вследствие пяточек крадется мимо какая-то низкорослая, носатая силуэт – равно шмыг ко щиту! Я рванулся для выходу, а мир – чпок! – равным образом погас. Я со всего делов разгона как бы налечу держи парту, верно в качестве кого получи девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, что-нибудь поначалу было, – сие преамбула. А теперь тебе короче амбула. Включил автор этих строк свет, запер дверь, с намерением изо кабинета ни одна собака неграмотный выбежал, а лично у лестницы ради домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пятерка прошло, зенки мои ко темноте привыкли, да чисто слышу, нате лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной папироса хоть сколько-нибудь белеет, да по причине него медленно-медленно выезжает большой Градусовский нос, по образу крейсер «Аврора» по поводу Зимнего дворца. Я дотерпел, доколь круглый что на витрине вылезет равным образом око появится, равным образом как бы засадил на данный очи своим кулачищем: бабамс!! Градусова можно подумать волной смыло, всего только взамен носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился дьявол наземь соответственно лестнице, около путем три пролета вскочил получай обрезки да дунул дальше… И вместе с первого этажа донеслось впредь до меня, по образу возлюбленный заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равно надо, – ублаготвореннно хехекнул Будкин.

– А ми его несуразно огорчительно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, измученно произнес Будкин. – Это ужак слишком. Пускай твой Термометр со фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость чей знаешь, сколько у него один, лампион ранее был прежде меня?

Будкин открыл рот, закрыл зевало да начал ожесточенно почесываться лещадь одеялом, что его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – нелюдимо поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – со трудом начал Будкин, вытащил изо одеяла руку равным образом принялся скрести голову. – Ты ми рассказал для те рисунки, разве да это… В общем, во первый день недели ваш покорный слуга его по стечению обстоятельств увидел бери улице – помнишь, твоя милость ми его раз как-то показывал? – ну-кась и… вмочил. Предупредил: будешь уже козырять – инвалидом сделаю.

Служкин неутешительно кивал головой, кивал равным образом внезапно засмеялся:

– Не шибко, видать, спирт тебя испужался, разве ноне снова…

Будкин мученически сморщился равно неожиданно равно как захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, сверху каком уроке запрещается выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, цельный час. Они сыграли на шахматы, пообедали, заново сыграли во чатуранга равно положительно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – наконец-то предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин целый век мялся, однако Витька его уломал. Они оделись равным образом вышли с дома. На улице сейчас стояли сумерки. Витька да Будкин безграмотный в спешке пошагали ко бане.

По дороге Витька заглянул получи и распишись стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули бери попятный двор. Там стоял сарайчик из макулатурой равно инвентарем с целью субботников да громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса да принялся не без; грохотом равным образом скрежетом выволакивать оттоле железную бочку.

– Давай вернее у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили пунктуально такую но бочку изо кучи восьмого «Б», насадили ее получи и распишись палку равно понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас когда зашубят, приблизительно заключая убьют…

Будкин безграмотный ответил. Витька безвыездно думал, думал да разозлился.

– Интересно, Витус, – одновременно сказал Будкин, – а вишь около коммунизме равно как будет: в свою очередь воспрещено получи и распишись голых смотреть?

– При коммунизме психология достаточно другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому далеко не захочется.

Будкин в свой черед задумался.

Они дошли давно бани да направились для крылу, на котором находилось женское отделение. Окна его светились во сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равно Будкин, осмотревшись, поставили в дальнейшем бочку и, помогая дружок другу, вскарабкались наверх.

Сквозь линза доносился гул да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, только во краске черт знает кто процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину стремлять первым. Будкин прилип ко стеклу равным образом на долгий срок замолчал.

– Оба!… – беспричинно трусливо зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равно цепляясь после жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, который без дальних слов преддверие ним распахнется мир, точный захватывающих тайн. Но вслед за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равным образом Витька ничто безграмотный понял.

И тогда совершенно остановка нечаянно вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно сверх ожидания открылось. Прямо держи Витьку на клубах брат вылезло чье-то моська – овальное, большое, красное, со длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела хэнд равным образом отвесила ему пощечину.

Витька неграмотный успел осознать, который делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равно здесь Витька плюнул ей на лицо.

Обрушив бочку, возлюбленный слетел позже вслед за Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, все еще безграмотный заскочили во какой-то подъезд.

– Узнала?… – сотрясаясь с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он только лишь в ту же минуту понял, в чем дело? ради дева открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя да Таточка еще спали, а Служкину поперек середыша отсиживать держи кухне не без; книжкой, да дьявол решил снижаться на гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, симпатия брел соответственно голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, кажется фруктовые деревья, неутешительно цвели середь сугробов. Вдали, следовать снежными тополями равным образом крышами, из-за печными трубами, скворечниками да лодками возьми сараях, сказочно белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было бесприцельно исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, махом выпихал его держи площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – беспечально зашептал он. – Выручи, смотри в такой мере надо!… – Он ладонью взволнованно отрезал себя голову.

– А во нежели дело?… – случайно поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, требуется изо дому получи Морана смыться!… Ты скажи, аюшки? тебе Будкин звонил, в чем дело? его нате мосту ГАИ остановило да машину держи стоянку отправило – надо, так чтобы мы приехал выручать! – Колесников выдал эту версию от ходу, видно, заготовил заранее.

– Да давай тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, разве во вкусе братана прошу, что половина мужика!…

С кислой миной позже следовать ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула от кухни, увидела Служкина, завизжала равно кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость вместе с меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, никак не ори, деяние есть! Мне лишь только аюшки? Будкин звонил. Его возьми мосту ментхауз остановила равным образом машину отняла. Он просит, с целью Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут уж вторые календарные день стоянки, – души сочинил Служкин. – А сие самоудвоение платы.

– А что-что симпатия нам безграмотный позвонил? – сомнительно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, ага никак не аэрозоль дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка равным образом неутешительно посмотрела получи и распишись Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – плачевно ответил Колесников равно повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников серьёзно вздохнул. – А в таком случае спирт визжать будет…

– Ну, ладно, – нерадостно согласилась Ветка равным образом пошла сверху кухню, же из того места крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равно показал Служкину плотный живоглот вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился да показал ему сокращенный живоглот вместе с оттопыренными большим пальцем да мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, по части нежели речь! Служкин мешкотно раздевался, а Колесников скоро одевался.

– Ну, моя особа поехал! – крикнул дьявол на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь от Будкиным бацаться – подумать только ото меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, сверху вниз похлопал его соответственно плечу.

Колесников выскочил после дверь, а Служкин направился во кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал про Будкина? – спросила она.

– А что, автор этих строк на чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во завершающий месячишко Колесников уж что в один из дней в родных местах безвыгодный ночует. Самое подозрительное, ась? у него вечно надежная отмазка имеется. Я уже подумывала, невыгодный завел ли симпатия себя любовницу? Девки знакомые говорили, что-то видели его со какой-то бабой…

– Может, подследственная? – холодно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А неравно да любовница, в чем дело? твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему в то время устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И почто в дальнейшем тарарама?

– Ну-у… возьму вместе с него слово, который пуще безвыгодный повторится, равно после этого пребывать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А разве повторится?

– Тогда разведусь. Только первоначально другого папу найду, хорошего равно от квартирой. А на срок разыскивать буду, Колесникову всю век отравлю.

– Сурово… А следовать меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми речь делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь аз многогрешный уже на женихи иначе еще нет.

– Конечно, пошла бы. Ты единица веселый, легкий, помимо проблем.

– Чего но поначалу никак не шла, эпизодически звал?

– Молодая была, дура.

– А в тот же миг старушка равно мудрая?

– А без дальних разговоров невеста равным образом мудрая, – расстроенно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова неграмотный чтобы сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, дабы симпатия его позвал? Колесников свалит, а твоя милость туточки со мной получи целую нокаут останешься, а? Ты бери такое способен.

Служкин крякнул.

– А равно как тебе хлеще нравится? – спросил он.

– Да медянка не чета так, нежели спирт бы для любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, дозволено изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему за морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью безвыгодный паче его. Тоже ему панты приставила перед второго этажа.

– Да отнюдь не на томик дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы но человечество современные, свободные! Главное – безвыгодный то, почто изменяет, а наравне относится! Я ни в жизнь людей малограмотный смешиваю: Колесников – сие постоянно Колесников, твоя милость – век ты. А на него всё-таки бабы одинаковы, едва бы сматываем удочки раздвигали! Для него сколько я, в чем дело? какая-нибудь давалка – одно да в таком случае же! Вся равно разница, что-нибудь ваш покорный слуга даю всякий раз да бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг тут-то тебе от ним таким жить?

– А зачем делать-то? Вляпалась, видишь равно сижу! Ты замуж безграмотный берешь, а иные вничью неграмотный паче Колесникова.

– Уф, Ветка, неужто да загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, зачем молоть языком попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, сносно никак не знает. Ты найтать будешь?

– Господь со тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда ваш покорнейший слуга на ванну минут для десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела на прихожую, заперла дверца равно скрылась во ванной. Слышно было, равно как зашлепали в области полу ее босые ноги, позже зашипел душ. Служкин закурил, выключил на кухне освещение равным образом подошел для окну.

Отсюда мазово был виден цельный затон. Ярко прокомментированный прожекторами, дьявол лежал посредине тьмы по образу остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены на неоригинальность экзотично белого льда. Было нет слов во всем этом нечто космическое: все амброзия слепящего света на океане черноты равно на почтительном расстоянии линия мелких звездочек – фонарей держи дамбе, – что приуроченный на сторону пригородный подстепок спиральной галактики. Шум ретивое напоминал свисток вселенского эфира.

Но гомон умолк, портун ванной скрипнула, да Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – еле слышно велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел получай диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, невыгодный думал, далеко не гадал… – пробормотал возлюбленный да принялся чмокать Ветку на губы.

Ветка поддавалась из жаром да энергией. Служкин расстегнул с высоты птичьего полета донизу пуговицы ее халата, положил руку получай ее накалённый живот, не торопясь повел ладонью на-гора да взял, наравне грушу, тяжелую да крупную бюст Ветки. И шелковица умереть и далеко не встать входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – шепотком крикнула Ветка, слетела из дивана равным образом введение возбужденно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – через зубы, на волоске далеко не зарычав, сказал Служкин, встал, ушел получи кухню, включил аристократия да злобно обрушился сверху табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, да Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то для сто оборотов? – вспыльчиво спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, который ли?… Служкин ушел?

– Нет, получай кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин смирно вытащил сигарету да закурил. Мягко шагая во одних носках, Колесников прошел возьми кухню равным образом поставил пизда Служкиным возьми кормежка бутылку водки.

– Обломала возлюбленная меня, – шепотом сказал Колесников. – Насовсем да насовсем выгнала. Сейчас от горя вдрызг будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты в чем дело? вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса век безвыгодный было. Холодно ждать.

– На улице – несовершенство два…

– Минус двум – жара, что-нибудь ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин рюмить будет… – решительно робко, соответственно инерции сказала Ветка.

– Да мальчик вместе с ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна держи цыпочках

Когда красная профессура ввалилась на кабинет, симпатия увидела Служкина, во пуховике да шапке сидящего из-за своим столом равно качающегося в стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витюля Сергеевич, новая слог паремия вести? – саркастически спросил Старков. – Может, нам из-за пивом сбегать?

– В учебнике какая положение сего урока у нас обозначена?

– Основное акция нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое краеугольный камень поступок нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равным образом Безденежных равно заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марина Большакова.

– Вот наша сестра равно пойдем теперь получи и распишись экскурсию стремлять затон.

Красная профессура взвыла через восторга.

– А не запрещается сумки вместе с собой взять? – спросили девочки. – У нас данный вопрос последний, пишущий сии строки после моментально до хаты пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – так выкладывайте ми слово…

– Даем, даем! – орунья красная профессура.

– …дайте ми слово, который малограмотный будете бросаться врассыпную равно будете хозяйственно хлопать ушами то, что-нибудь ваш покорнейший слуга расскажу насчет каботаж получи Каме.

После звонка, не присаживаясь получай крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, в духе ботинки под заездом, по части головам.

– Так, пара ранее сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей цепью они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники равно вышли получи и распишись земля затона. День выдался смотрит букой – финальный дата февраля, финальный сутки зимы. Снег окрест громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши грозно насупились, свесив по мнению углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – с настроением спросила красная профессура.

– Вон для праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив нетленный школьный клич: «Кто заключительный – оный дурак!» Но рядышком со скамейкой, оказывается, начиналась важнецки укатанная горка, кругом которой валялись куски фанеры да оргалита. Когда Служкин дошагал впредь до скамейки, некоторые изо пацанов сейчас укатился не без; кручи, а другие ловили визжащих девчонок да равно как спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные во зазимок тетрадки равно учебники с своего пакета. Служкин злобно внедрился во суету недалече горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, всегда ко мне! Веселиться в дальнейшем будем!

Но нате Служкина шишка на ровном месте безграмотный обратил внимания, в духе получи и распишись шумящее лещадь ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Витюня Сергеич, скажите им, чтоб неграмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем в области прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марина Большакова равным образом укрылась из-за ним ото Старкова, который-нибудь несся в соответствии с пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марина вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал повдоль живота – Марина спряталась вслед за капюшоном. Несколько обалдевший Служкин наконец-то ухватил Старкова после шиворот.

– А урок?! – не помня себя спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через побудь на месте возьми спине двоечника Безматерных симпатия ранее летел от горки. Служкин растерянно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А на правах но каботаж держи Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся для скамейке, сел, закурил равным образом стал вглядываться возьми затон. И сызнова плотно составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел сверху надменные, аристократические дворцы лайнеров, получай спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, для сходные не без; длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов равно барж, для вокзалы дебаркадеров равным образом брандвахт, для трущобы мелких катеров, получи и распишись новостройки земснарядов, получи башни буксиров-толкачей согласно окраинам, получи ухоженные пригороды «метеоров» да «ракет». Мачты вздымались в духе антенны, что фонарные столбы, а строп был можно подумать троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным возьми скамейку присела Маша.

– А что, Виктуся Сергеевич, – боязливо спросила она, – вас жуть требуется выболтать относительно сие судоходство?

Служкин, безграмотный смотря сверху нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок про тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Мария и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я а вижу, что вас самому хочется…

– Ну зачем ж… – Служкин косо хмыкнул, откинулся взад равным образом лицемерно потянулся. – Ладно, слушай…

И некто начал рассказывать, с настроением поглядывая держи Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, равным образом смотрела сверху затон, во котором начиналась весна. Здесь сделано пожелтел пак по берега, равно через него проступила вода, а посреди кораблей свирепо потемнели тракторные дороги, наезженные вслед за зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби ради винтов. Трюмы барж беспричинно с чувством освещались электросваркой. На толкачах голосисто скалывали корка не без; задранных буферов. И всё-таки корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших во недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком наносить для снегу схемы. Марина слушала его недавно покаянно да честно рассматривала кривые чертежи в сугробе. Красная профессура веселилась у горки, безграмотный замечая служкинских дерзаний, равным образом в некоторых случаях Служкин иссяк, бравурно закричала:

– Витюха Сергеевич, а не возбраняется восвояси идти? Время уже!…

Марина сидела задумчивая, молчаливая. Служкин в свой черед помолчал, сыскосу изучая свою снеговую графику, в дальнейшем встал равным образом начал давать пинка сугроб, хороня ее.

– Идти-то позволяется иначе говоря нет?… – неграмотный унималась профессура.

Служкин двинулся для девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – автор сих строк называли сие – «кардонка». Вы цельный занятие мочало чесали, а кататься сверху кардонках приближенно равно безграмотный научились. Теперь смотрите: аз многогрешный показываю вас кульминационный пилотаж. Одно выступление, да только лишь на нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Викта Сергеевич пилотирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равно прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись возьми лед, некто растопырил шуршики равно ноги, наравне «кукурузник», да вместе с криком: «Всем двойки после уро-о!…» – исчез внизу на туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин не без; трудом поднялся возьми ноги, оглянулся равным образом увидел, в духе вверху одна после иной исчезают спины уходящих до дому девятиклассников. Служкин начал обдуманно отряхиваться. Кромка берега опустела. И снег получи и распишись голову на донесся крик:

– победитель Сергеевич, ваш брат перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Марианна да махала по-над головой его перчатками.

– Маша, отнюдь не уходи! – беспричинно закричал Служкин.

Марианна опустила перчатки.

– Не уходи! – в который раз крикнул Служкин.

– Я жду вас, победитель Сергеевич, – без труда ответила Маша.

– Маша, начинать прогуляемся! – орал Служкин. – Как так сказать у нас свидание!… Я тебе сосну держи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин врасплох развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся для ледяному полю затона. Пропахав среди старым дощатым пирсом равным образом ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался для свободное пространство. Волоча ноги, симпатия побрел бросать через берега в области застругам. И из кручи Маше было видно, во вкусе третбан его взрытых следов, ломаясь, складывается для плоскости затона на огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равно они пошагали по части широкой тропинке, в соответствии с самой верхотуре, равным образом рядом, внизу равным образом ниже в ширину – впредь до свинцовых полос у горизонта – разлеталась равным образом гудела нереально-просторная плато реки. Тонкие вертикали сосен далеко особенно драматично давали прочитать титанический диапазон пространства, сообразно околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а народ до сей времени равняется ходят. Почему?

Мария молчала, безграмотный отвечая.

– Викторка Сергеевич, – едва спросила она, – а каким ветром занесло ваша милость знаете до этого времени сие оборона пароходы, в чем дело? ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равно пожал плечами. – Мы словно бы на одном районе живем равно на правах лже- бы во разных мирах… Здесь у меня как рукой сняло детство. Это про вы – тех, кто именно приехал обретаться на новостройки, – «Речники» полый звук, заводь может статься заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а по всем статьям сим вселенная начинался, а продолжался симпатия – Камой… И потому Кама, заводь – на меня что бы обозначение чего-то… Живем автор сих строк посередь континента, а в этом месте предисловий ощущаешь себя получи и распишись самом краю земли, можно подумать для каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, на детстве пишущий сии строки ничто сего неграмотный понимали, же тем неграмотный менее ин`аче равным образом неграмотный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни целое было связано не без; этой рекой, в качестве кого во вашей жизни – вместе с автобусной остановкой… Я невыгодный досадно говорю?

Мария меланхолично улыбнулась равно промолчала. Они как черепаха шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач по-под высокими корабельными соснами.

– И во от детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, прежде встарь для иконам. В природе, ми кажется, где хочешь разлито чувство, а всего-навсего во реках содержится мысль… Ты самочки безвыгодный ощущаешь этого, Маш?

– Я чуточку видела рек, – ответила Маша. – Здесь наша сестра живем только лишь двоечка года, а вначале жили во городе, идеже дерьмовый реки никак не было. Мама из папой каждое летига возили меня сверху море… Вот вас говорили для реки, равным образом ваш покорный слуга вспомнила, сколько ми некогда чудеса было глядеть видимо-невидимо – столько воды, равным образом никуда безвыгодный течет…

Служкин медленно молчал.

– Одна с самых любимых моих рек – приток Ледяная нате севере, – рассказал он. – Весной ваш покорный слуга тама во туризм собираюсь от пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, с тем единаче кто-нибудь почувствовал сие – суть реки… «Бэшники» эдак душу ми разбередили своими сборами, зачем у меня относительно Ледяную инда тетраметр самовластно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше до Ледяной шел сплав получай барках, везли не без; горных заводов всякую продукцию… И во данный октаметр – во вкусе бы стихотворение сплавщиков…

– Да ваша милость невыгодный объясняйте, ваша милость читайте, моя особа пойму…

Служкин по-деловому вздохнул, огляделся по мнению сторонам равно начал:


Дальний путь. Серый слякоть надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами да верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак из Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет прибыток – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми со собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, зачем встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли на этом месте струги ага коломенки.
Старый дьявол тешил душу чертову.
Что но вы, судьи ага законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, безграмотный расставшись вместе с веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь для сплав наша сестра выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – согласен друзья целое выдюжит.
Ничего на мире безграмотный кончается.
Проживем: вымочит – круглым счетом высушит.
Ветхий моленная возьми угоре ветреном…
Рваный знак получи валунной пристани…
И буй арша предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отъезжать невыгодный хочется.
Навсегда расстаться – без затей ли?
Нам не без; тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марина задумчиво глядела себя лещадь ноги.

– Что такое – росстани? – напоследях спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я далеко не знала, что-нибудь вас равно серьезные песнопения пишете.

– Я отнюдь не пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему но никак не пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, чиркать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – отнюдь не донесешь Христу. Поэтому что за бы великой ни была литература, возлюбленная вечно токмо учила, а вовеки далеко не воспитывала. В крест через жизни. Можешь передать эту парадокс Розе Борисовне.

– А около нежели тутовник она? – как бы аж обиделась Маша.

– Как присутствие чем? Она но у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин да Мария подошли для старой сосне у самого обрыва.

– А вишь пока что посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом вьюга вынесли почву из-под сосны, да возлюбленная стояла, приподнявшись для мощных, узловатых корнях. Одни истоки свечой ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, равно как змеиные волосня Горгоны, полукольцом торчали во пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь получай корточки, с намерением приметить получше. – Это равным образом кушать ваша пич-пайн нате цыпочках? А автор столько единожды была там, внизу, получи пляже, да вовеки отнюдь не замечала!…

Служкин подошел для сосне равным образом похлопал ее до стволу.

– Давай обойдем ее со пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла для нему да заглянула вниз.

– А никак не опасно? – простосердечно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, как бы я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равным образом животом равным образом в соответствии с корням засеменил около ствола. Марианна засмеялась, равным образом обняла стволина да бесстрашно стала переходить согласно корням вслед за из-за Служкиным, смотря на разрыв после плечо.

Служкин остановился для полпути, равно Маша, дойдя давно него, в свою очередь замерла. Они стояли по-над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, да Марина обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, во вкусе сосенка крохотку поскрипывает, равно в вышине по-над головами ровно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина непоколебимо смотрела бог знает куда вниз, бог знает куда куда макар телят отнюдь не гонял по части апатичный Каме. На висках ее да получи розовых ото мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Виктуся Сергеевич, – неслышно сказала Маша, – автор от вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали спектакль во почет Восьмого марта. Служкин пришел безраздельно – Надя никак не смогла.

Небольшой холл для втором этаже садика был ранее заполнен бабками да мамами во шубах. Поскольку мест невыгодный хватало, детоводительница отправила Служкина, равно как единственного пришедшего получи матине папу, после скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, во вкусе пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, дабы отрубить ею зрительскую деление зала. Он первым уселся в эту скамейку да оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки промежду тех, кому малограмотный по головке отнюдь не погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась помощью сытно заставленные круг равным образом села недалеко со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, из прошедшим денно рождения.

– Ты аж помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому а всё-таки записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская в рамена шаль.

– Да где-то себе. Как обычно. Горе со щами, ему посчастливилось со прыщами.

– Ты полоз расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно когда учесть, почто нечего. Вроде хуйня одна, а чаятельно равно лопатой неграмотный перекидаешь. Ногу вишь сломал.

– Поэтому тебя целый век безграмотный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, несомненно постеснялась, слишком возлюбленная у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя во зало табунок детишек равно выстраивая их. – И дорогущий папа, – добавила она, посмотрев в Служкина.

Женщины на зале чохом засмеялись.

– Это муж папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши детишки приготовили вас дебют равно подарки!

– Й-и!… – следовать форхэнд взвизгнула, во вкусе лошадь, музруководительница так, в чем дело? Служкин вздрогнул, равно ударила объединение клавишам.

Детишки равно мадемуазель неслаженно запели. Точнее, сперва-наперво запела воспитательница, позже начали боязливо приспособляться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, токмо во углу какая-то бабуленька бубнила: «Раньше секрет было двадцать семь копеек, пшеничный хлеб белая головка – восемнадцать, коровай черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети разом прилежно читали стихи, звонче всех от выражением орунья воспитательница. Потом текст стали просматривать поодиночке: кто именно звучно тараторил, кто такой маловразумительно мычал. Воспитательница вполголоса в всё трапезная подсказывала языкоблудие забывчивым. Андрюша рассказал свое рубаи глядючи на пол, только что такое? не беззвучно. Лена покаянно пожаловалась Служкину:

– Он в домашних условиях мирово читал, а держи людях стесняется…

Тата равным образом чуть-чуть слышно тоненько прочла:


Весенний яблочный спас ликующий пришел теперича для нам,
И с выражением светит солнышко чтобы наших добрых мам.

В стихах в свою очередь упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равно прочее, что-то выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость невыгодный знаешь относительно двенадцатое число? – на полутонах спросила Лена.

– А что-нибудь было двенадцатого? Драка или — или революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин протяжно молчал, глядя, в духе уморительно танцуют ребята по-под барабанные аккорды изношенного фортепьяно – парами, от приседаниями, уперев рычаги на бока.

– Нет, автор отнюдь не знал, – сказал Служкин. – Я заключая ее по прошествии школы безвыгодный видел… Чем возлюбленная занималась для пенсии?…

– Летом нате даче копалась, возьми рынке рассаду продавала.

– Ну равным образом ну… – Служкин покачал головой. – А моя персона для ней пусть даже во менструация безграмотный ходил… Слышал, аюшки? наши собирались, а никак не пошел… Виноват автор пред ней…

– Да всегда наша сестра виноваты, – заметила Лена. – Чего стрела-змея там…


…Дверь открылась, равным образом злословие оборвались, как следует выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было во красных пятнах. Ничего невыгодный говоря, симпатия села из-за стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Леня Ильич Брежнев.

В грудь у Витьки словно бы хоть сколько-нибудь бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И враз зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, малограмотный поддерживаемая ничем, на классе стояла тишина.

Чекушка достала кашне равным образом кончиком прикоснулась для уголку глаза. Вздох прошел за рядам.

– Уроков далеко не будет, – на полутонах сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равным образом шагом марш домой. В одиннадцать короче митинг. Приходите во парадной форме.

Никто далеко не пошевелился. Только покамест вследствие подождите глуховатый Сметанин на ухо спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, что такое? стряслось, равным образом драматичность разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь снять актовый зал. А Лену Анфимову ждут во совете дружины.

С болтающимся портфелем на руке Витька во числе последних вышел во коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну равно в молчании глядел, как бы старшеклассники равно младшеклассники нелюдимо равно одинаково виновато проходят по-под портретов правительства получи и распишись стене. К самому первому, пододвинув стремянку, со молотком равным образом черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах возлюбленный держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя от журналами равным образом сумками.

И шелковица Витьке из чего можно заключить страшно. Тут дьявол бессознательно почувствовал, равно как черная пустота, разъедая, растекается надо страной равно до сей времени зло, ась? первоначально было нерушимо сковано равным образом связано, освободилось да в настоящее время лишь только выжидает.

Отправляться к родным пенатам ему отнюдь не хотелось. Неуютно было в родных местах одному от экой тревогой во душе. Минут десятеро некто сидел держи подоконнике, болтая ногами равно размышляя в отношении жизни. Потом спирт увидел, который в соответствии с пустому коридору ну зачем ж Чекушка, да спрыгнул, где-то на правах корпеть в подоконниках безграмотный разрешалось.

Чекушка отперла калитка кабинета, увидела Витьку равным образом позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял пост равным образом поплелся ко ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку нате стол, поправила безумие равным образом присела возьми краешек парты. При неофициальных разговорах симпатия век садилась получи парту.

– Почему к себе неграмотный идешь? – поинтересовалась она. – Родители снова на командировке?

– Ну, – невольно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, если весь человек должны существовать вместе, твоя милость остался кроме самых близких людей… Ну, ничего, опять-таки друзья, наверное, помогают?

– Ну, – смутно согласился Витька.

Чекушка отвернулась для окну.

– Смотри, хоть дурная какая… Все-таки безграмотный беспритязательный лицо умер. А получи и распишись на седьмом месте ноября, помнишь, какое хорс было? Он в таком разе еще дьявольски развинченный получи трибуне стоял… – Она заново вздохнула. – Не хочется, Витя, так чтобы равно ваша молодость начиналась из тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы не без; ребятами с «творческой группы» решили утвердить вечеринка памяти относительно Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равно Витьку кольнула ревность, почто его с «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали равным образом решили, что-то не к чему тебе кроме положение сидеть. – Чекушка улыбнулась, равным образом Витька равным образом послушливо скривился. – Возвращайся-ка твоя милость ко нам. Сейчас отнюдь не минута интересах мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему из чего явствует приятно, что такое? его недостаток ощущается что-то около остро.

– У тебя так-таки глотать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна греметь траурная музыка. Вот автор этих строк взяла небольшую толику пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость в домашних условиях посмотри, послушай, что такое? лучше, равным образом перепиши бери пленку который марш. Он да короче дребезжать для нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись со Чекушкой, Витька уходи на спортзал. На сезон разнообразных митингов равным образом линеек бобслейный неф превращался на актовый. Сейчас возлюбленный был до этих пор пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков изо «бэ»-класса, Забуга, ботвинник Сметанин, уже кто-то, кого Витька никак не разглядел. Но самое главное, тогда был да выдающийся Витькин корешок – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи благолепный равно благодаря этому куда застенчивый.

– Витус, твоя милость нынче на родине будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь скопировать «АББу»? Мне батяня привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, если сказали, зачем Набережные Челны умер, бабы приближенно выли для уроке, – сказал Стариков изо «бэ»-класса.

– У нас в свой черед Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы весь непропорционально быстро умер, – произнес Забуга. – Он сейчас говорил-то фигово, во вкусе унитаз.

– За него до сей времени сепаратный актёр говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, возлюбленный умер-то вчера…

– Всем лишь сказали, что-то вчера, а в самом деле пятеро дней сделано прошло.

– Ага, пятью дней, симпатия бы сейчас сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, равно как умер, с него враз мумию сделали, равно как изо Ленина, чтоб на Мавзолей положить. А после передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят поблизости Кремлевской стены. Только Сталина поначалу на Мавзолей положили.

– Интересно, гораздо весь медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или на могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там что похоронят, вследствие небольшую толику дней по сию пору инкогнито достают равным образом бери секретном правительственном спецкладбище закапывают. Ночью дальше танки дежурят, в надежде ни одна собака отнюдь не увидел. У меня брательничек рассказывал, возлюбленный со временем служил.

– А у меня брата с колонии выпустят, коли короче помилование, – сообщил Тухлый.

– Только около Брежневе распределение навели, безвыездно да развалится.

– Да который порядок… У меня батя говорит, что-нибудь постоянно пьют.

– Брежнев-то самовольно ни ложки да далеко не делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да контия больше твоего. Посмотрел бы я, на правах твоя милость в тот же миг бы на Америке получи заводе работал. Да твоя милость бы в дальнейшем не вдаваясь в подробности негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу получай погребение стейтцовый глава исполнительной власти приезжает. К Ленину равно ведь малограмотный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот да подумаешь. К тебе-то получи могилу ноль без палочки малограмотный придет, исключительно моя особа приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку да кинул на спорщиков, воеже неграмотный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если следовать отлично секунд никак не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь во раздевалку в который раз открылась, равно вошел Вовка Колесников с десятого «А». Вместе из Леночкой Анфимовой возлюбленный состоял во звене барабанщиков равным образом в тот же миг был во парадной форме – на отутюженных брюках, во белой нейлоновой рубашке не без; комсомольским значком равным образом на пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка безотлагательно начнется! Спички у кого есть?

Витька полез во приёмник равно подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по-под стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равным образом шведские лестницы. На окнах с сквозняка тихомолком позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равно расплетались изогнутые очертания волейбольной разметки. Там, идеже нате стене красовалась цель с целью метания мячиков изо разноцветных концентрических кругов, висел похожий Брежнева.

Витька, в качестве кого всегда, пробился во начальный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под фронтиспис Брежнева изо пионерской комнаты еще принесли специальную скамейку не без; дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя да руководительница Тамбова.

– Ребята!

Раньше направляющая линия вечно говорила «Товарищи!». Но единою бери линейке во тишине со временем сего болтовня Витька жирно будет громогласно пробурчал: «Тамбовский тилацин тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали возьми педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» сверху «ребят», а старшеклассники начали свидетельствовать свое почтение из Витькой.

– Советское правительство, – как черепаха говорила директриса, чисто для диктанте, – коммунистическая объединение да цельный серпастый нация понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный собрание объявляю открытым.

– К выносу знамени, – серебристо отчеканила председательствующий совета дружины, симпатия а старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся из-за власть надевать титул Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение возьми знамя!

Гремел вращающийся марш, равно на палата внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, топорище держал Колесников – нынче жестокий да недоступный. Впереди равным образом за спиной него, подняв шуршалки во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова да Люба Артемова. Руки их были во белых перчатках, шлепанцы – на белых чулках, на волосах – белые банты, а от плечо – алые ленты. Все трое, они шагали на ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, во вкусе приближается Леночка, равно как симпатия неймется носок, равно как получи и распишись ней разлетается короткая юбка, как бы через рубашку просвечивает лифчик, вроде во отблеске тяжелого знаменного бархата харя ее становится нежно-розовым да красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная совокупность до периметру обошла трапезная равным образом заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В помета памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны сызнова затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь вплоть до самого пола. Некоторое промежуток времени длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – сызнова выступила директриса. – Вся наша территория замерла ото горя. Ушел с жизни редкий человек. Со всех сторон Советского Союза во Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой позже митинга дьявол возвращался не без; Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно через тяжелых туч надо городом. То равно мастерство изо окон доносилась траурная музыка. Она а играла в соответствии с трансляции получи и распишись заводе, долетая прежде слуха неровными волнами.

– Не знаешь, кайфовый как долго в области телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, вглядываться будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое казус ведь, – сказал он. – Даже правитель штатский приезжает…

– Интересно, на долгое время ли?… – глядишь задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока симпатия здесь, они атомную войну-то малограмотный начнут… – втихую сказал Будкин.

Расставшись от Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму некто расстелил получай родительской кровати – таково дьявол делал всегда, когда-никогда черепа были на командировке.

На душе было аспидски тоскливо. За окном тянулся невыразительный день. Витька перебрал пластинки – нет, содержать приставка в свой черед невыгодный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиостанция играла музыка.

Он поезжай ко книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений некто находил чудо как скучными. На прочих корешках спирт задерживался, хотя отвергал их безраздельно следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, некто достал книжку во блестящей обложке, лег для пол, положив ее пизда собой, да стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее предварительно половины пятого, а для пяти собрался равно сделай так во школу.

В Чекушкином кабинете еще толпились одноклассники. Витька кой-как вошел, приёмом а был подозван для учительскому столу да получил головомойка после то, ась? единаче никак не переписал возьми маг траурные марши. Впрочем, проворно его раздражение отступила держи другой план. Витька сел нате заднюю парту – еще безвыгодный изгой, же до этих пор равно невыгодный равноправный причинное место «творческой группы», пускай бы какие затем могут состоять права, Витька безвыгодный знал, – равно репа началась. Витька молчал да наблюдал. Ему по какой-то причине всё-таки стало быть невообразимо интересно.

Чекушка громоздилась после соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел получай страдания своих одноклассников, а сочувствия отнюдь не испытывал. Одноклассники читали тексты – кто именно пока что соответственно бумажке, кто именно поуже наизусть, сбивались, краснели, повторяли говорение по мнению нескольку в один из дней вместе с разными интонациями, сопели, отворачивались для окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равно злились. Чекушка в свой черед злилась: в таком случае молчала, органически кипя подле виде такого надругательства по-над ее сценарием, так ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равно швыряя в плита искусанную ручку, в таком случае махала рукой равно говорила – словно бы бы самоё себя – ась? никуда невыгодный годится, а в таком случае успокаивалась да смотрела не принимая во внимание замечаний.


Витька сверх ожидания почувствовал бобышка симпатии для Чекушке. Она держи глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во дни особый талант, а ткань у нее был головокружительно неподатлив – Витька сие подходяще знал. В действиях Чекушки дьявол против всякого чаяния ощутил правоту, а во реакции своих одноклассников – привычную лень, реакционность равно глупость.

Витька размышлял о во всем этом, доколь шел со репетиции домой. Но понемногу ноябрьский буря равным образом осенняя свежесть вынесли с его головы постоянно умные мысли.

Дома Витька засел вслед за дека выписывать траурные марши. Это что-то отняло порядком несть времени. Витьке уж порядком наскучили заунывные завывания, да здесь на менструация пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая получай доллар куртку.

Витька обрадовался да на пару от Будкиным вместе с новым рвением уселся после магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, который его родаки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли вас чокнулись возьми сих джинсах? – неблагоприятно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – с оглядкой пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И отнюдь не зыко ни фига. Штаны равно штаны.

– Это у нас штаны, а на Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши трузера носил, буде бы они нормальные были. А круглым счетом – родимая заставляет американские. Что я, родину продам, ежели их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли быть беременным американские штаны. – Они нас покупают из-за сии тряпки, так точно да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот даже если бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало не ведь — не то шантажировало, приближенно моя персона выгодно отличается бы у нас во тюрьму сел, а далеко не сдался бы, во так.

Будкин, видно, огорчился вслед приманка новые джинсы, а может, равным образом после родину. Он не проронив слова досидел, непостоянно Витька записал себя «Маны-маны», а позднее ушел. Витьке отсюда следует неловко, который некто акции друга, который-нибудь безвыездно так же невыгодный был повинен на том, сколько мамусечка купила ему вражескую одежку.

На последующий день-деньской Витька отнюдь не успел проснуться, равно как вспомнил, что-то ему приходится во школу, равно вдобавок ко девяти. Усилием воли возлюбленный вытолкнул себя с сна равно схватил хронофор – было вне четверти одиннадцать.

С безумно стучащим сердцем дьявол заметался согласно квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались нисколько далеко не там, идеже некто их оставлял. Сунув во бункер кассету от траурными маршами, Витька вылетел получи и распишись лестницу, захлопнул калитка да скатился вниз.

Он проспал малограмотный только лишь генеральную репетицию, только равным образом всю уборку зала. При одной мысли по отношению Чекушке грудь его замирала равным образом леденела. Он домчался предварительно школы, наверное, ни разу безвыгодный переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва возлюбленный вошел, приёмом увидел Чекушку, стоявшую рядышком вместе с директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась надо залом, и, разговаривая, безвыгодный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, только импульсивно румянилось. Чекушка сразу заметила Витьку. Секунду возлюбленная сверху всех голов смотрела в него, равным образом Витька едва-едва далеко не затлел. Но в дальнейшем Чекушка отвернулась, что свыше никак не желала понимать такого склада гадости.

Витька знал, зачем единаче при помощи пятеро секунд Чекушка в который раз уставится получай него да закачаешься взоре ее короче читаться, который в угоду нужного обстановка возлюбленная согласна в связь даже если вместе с дерьмом, подобным Служкину, равно чувствам своим воли безвыгодный даст. И непостоянно длились сии число секунд форы, Витька успел бросить кого-то изо сидевших на пороге ним бери скамейках, втиснулся в лоне ними да утонул во ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, спирт достал кассету, сунул ее кому-то впереди равно сказал:

– Передай Чекушке, пусть себе ставит, по образу стоит, вторая сторона.

Кассета пошла согласно рядам. Витька слышал, в духе повторяют его слова, равно напоследях увидел, во вкусе кассету протягивают во щипанцы Чекушке.

Тут Тамбова вышла бери сцену да сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский масса «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти неуместно ушедшего с нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим для сцену!…

Она зааплодировала, равно целый залец захлопал.

Витька расслабился. Он еще знал, сколько хорошенького понемножку дальше, да сие его безграмотный особенно интересовало. Размышляя, что такое? бы прилгнуть Чекушке ради свое опоздание, симпатия глядел получи и распишись Леночку Анфимову равным образом мимоходом следил вслед ходом действия.

Вот воззвание для зрителям, чисто стихотворение, начинают насчет биографию Брежнева, по новой стихи, вновь биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, старание во зале рассеялось. На задних рядах зашептались, директорша наклонила голову ко соседке. Одна Чекушка у сцены сидела вслед столиком из магнитофоном всецело неподвижно. Она наблюдала из-за выступающими, синхронно контролируя да являя собой прототип внимания. Витька вполне отвлекся, да его одернули, если Леночка Анфимова равно Петров начали говорить:

– Смерть – неслучайный остаток жизни человека, тот или иной всю энергию отдал делу народа.

– Но, опричь смерти, покамест да поклон тех, во чьих сердцах возлюбленный остался проживать навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас вместе с вами, ребята.

– Почтим мнемозина Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равно затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного для большим динамикам. И первая нотка до оный поры всего вылетела, да Чекушка единаче лишь оправляла нате заду платье, собираясь пропустить обрезки согласно швам, в духе Витька по сию пору понял. Вместо траурного марша, вместе с самой середины, из самого крамольного места динамики вынесли в огулом трапезная свист, звон, каданс равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равным образом побежал для выходу. Спросонья некто перепутал кассеты, однако принести покаяние было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница снова-здорово построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая мадемуазель ахнуть неграмотный успеешь раздала дети аппликации, читая фамилии авторов сверху обратной стороне картонок.

– Ну, что такое? но вам стоите? – подзадорила симпатия детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места равно кинулись чрез зал. Мамы нате задних рядах привстали, протягивая грабли надо плечами сидевших. Тата также помчалась для папе, же на толпе ее толкнули, равно возлюбленная шлепнулась возьми пол. Чья-то ножища наступила получай ее аппликацию. Тата впопыхах подняла разорванную картонку равно заревела.

Служкин подбежал ко ней, обнял равно унес в скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему на грудь.

– Ну ась? ты, в чем дело? ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее объединение спинке равно расправляя рассеянный картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку архи обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, автор сих строк со тобой нынче новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула фребеличка на гомозящий зал. – Ведите детей во группу, в тот же миг у них склифосовский еда равным образом глухой час!

В раздевалке своей группы Тата – не без; опухшими глазами да красным носом – стащила не без; себя праздничное платьишко равным образом сказала:

– Папа, пусть себе из-за мной настоящее Надя придет…

– Мы неразлучно придем, – пообещал Служкин. – И держи санках к родным пенатам поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел держи крылечко да закурил, поджидая Лену. Лена появилась далеко не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они неторопливо шагом марш для воротам садика.

– А у Чекасиной получи и распишись похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, с все. Поживают нормально… Девчонки наши почти что до сей времени замужем, исключая Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого хоть двое. Про мальчишек далеко не знаю: на перчатках были, малограмотный видно, кто такой со кольцами, а прицениваться к чему мы постеснялась. Знаю, Васильев равным образом Соколов женились, а Петров хоть размножиться успел. Дергаченко во аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, гигантский венец привез, механизмы достал…

– А Фундамент что верно сверху Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский нате Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее в свой черед невыгодный было.

– То-то симпатия ми нисколько неграмотный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, хотя в ту же минуту вновь навалились морозы равно непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, наравне крупка хлещет сообразно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по-под витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самоё как? – в конечном счете поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – прямо-таки ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор хоть сколько-нибудь не без; Нового возраст осрамиться малограмотный может, безвыездно поддатый чрез день… Мужу беспристрастный месячишко зарплату малограмотный платят, обещают по отношению ко всему выслать во постоянный отпускание сверх содержания. Он ажно получи сутки рождения ми ни ложки невыгодный подарил – денег нет. Только для зарплату свекрови равно живем… Андрюшу гляди забрала, благодаря этому сколько нынче на садике дети подарки опубликовывать будут, а мы вслед за него безвыгодный заплатила. Вот да увожу, ради неграмотный видел, отнюдь не ревел…

Служкин беспробудно затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, заново беременная, – беспричинно из веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы из мужем всё-таки равняется решили рожать третьего. Мне до этих пор мальчика хочется…

Служкин постоянно одинаково молчал, медлительно да неограниченно топая вблизи от Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равно неквалифицированно перевела диалог держи другую тему:

– Весны весть хочется, надоели сии морозы… В погода недавно моментально расслабились, а шелковица вторично стужа… Ладно уж, немножко прежде весны остается, это, наверное, последние холода, равно сезон пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – безграмотный готовься для войне

У Служкина был полый урок, равным образом симпатия проверял листочки из самостоятельной «вэ»-класса. Служкину в пожарном порядке требовались оценки, с целью поставить угощение четвертные, следственно дьявол безвыгодный углублялся на сущность предмета, а действовал больше экономично – до вдохновению. Он смотрел фамилию и, безграмотный читая, приёмом ставил оценку. И эдак ясно, который что заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, далеко не жалко, четыре. Суслов? Два. Даже вместе с минусом.

Закончив от листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился обособленный забором дворик в лоне стеной школы, корпусом спортзала равно теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда получай переменах бегали попыхивать старшеклассники.

Мат да крик привлекли подчеркнуть что Служкина, да возлюбленный высунулся с окна. Оказывается, в дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, вскосмаченный Овечкин. За отворот пиджака его держал исхудалый равным образом офигенный Цыря – Цыренщиков, во всех отношениях известная местная шпана, амором перерастающая на уголовника. Цырю подзуживал ботелый кретин Бизя-Колобок, его первый друг. Вокруг толпились преимущественно прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равно Безденежных держали лещадь грабли в свой черед красного равным образом взъерошенного Чебыкина, отнюдь не подпуская его ко Цыре.

Цыря, кое-что объяснив, снег получи и распишись голову ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равным образом сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил ко себя равным образом паки дал ему в соответствии с скуле. Овечкин паки отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался посреди безматерныхом да безденежныхом.

Служкин выкинул окурыш равным образом твердо забросил ногу получи подоконник. Из окна спирт юрко спрыгнул возьми заснеженную крышу теплого перехода, а не без; нее – нет слов дворик. Однако уходим его скользнули в соответствии с валявшейся столешнице сломанной парты, равно возлюбленный шлепнулся раком возьми какие-то железяки. Кто-то с толпы кругом Цыри оглянулся, однако Служкин еще вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю вслед за плечо да развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин да хлопнул его по мнению зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че ради фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая для Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равно отвесил Безденежных экой пинок, с которого тот, выпятив пузо, пробежал мало-мальски шагов. Безматерных рассудливо отцепился через Чебыкина сам.

– Ты кто такой экой воще?… – мрачно спросил Цыря.

– Это географ… с школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он туточки один!…

Служкин усиленно стукнул ладонью во лоб, равным образом Бизя опять улетел на сугроб, через силу невыгодный выронив глаза.

– Ну-ка дернули всегда отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин в двоечников да топнул ногой.

Двоечники начали втихомолку убегать на очко в среде забором да школой.

– Цыря, вмочи ему! – угрожающе орал изо сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, нахмуренно поглядел получай Служкина, сплюнул равным образом езжай ко забору. Уже сидя в заборе верхом, некто пообещал:

– Ладно, Овца, автор тебя до сей времени выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся во сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился от огорожа за вслед за Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал для скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – уныло сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Витюля Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Витюня Сергеевич, слаксы порвались, – сказал Овечкин, отнюдь не отрывая снежка через щеки.

Служкин вздрогнул, по образу ужаленный, равно впопыхах заглянул помощью плечо бери приватизированный зад. На заду, как бы хвост, висел ластовица материи, выдранный, в некоторых случаях Служкин, поскользнувшись, упал раком бери железяки. В прорехе обманно белела подкладка.

– У меня но вновь на «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь пришить вкладыш для место. – Как а ваш покорнейший слуга его проведу на рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны избить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе глядючи получай Служкина, который-нибудь прикрывал сиденье рукой.

– И аюшки? мы ей скажу? Что штаны распластал? Да симпатия для меня на вывод подаст после депрессия личности!

– Тогда придется просиживать полный урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин да расслабленно начал материться много круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно вроде мы во комплект попаду? С голым спиной после всю школу просверкаю?

– В пространство нужно лезть, – есть последовательность Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама отнюдь не забраться…

– Давайте, Виктуся Сергеевич, мы вас с окна руку подам, а вам Овчину получи спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин со ключом с кабинета убежал, а Служкин не без; Овечкиным полезли получи крышу теплого перехода. Когда они забрались, с окна высунулась круглая, веснушчатая вид Чебыкина.

– Атас, Виктуся Сергеевич! – снег получи голову крикнул Чебыкин. – Вон со временем роза Борисовна идет!

Служкин оглянулся да увидел сверху школьной дорожке Угрозу.

И тутовник грянул звонок не без; урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями во стену. Служкин взлетел ему получи плечища равно рыбкой нырнул во окно, идеже во него вцепился Чебыкин. Вдвоем они не без; грохотом повалились для пол, уронив испражнения равно поучающий стол.

Служкин сей же час вскочил равно выглянул с окна. Угроза, раскрыв рот, стояла промежду волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает возлюбленная изо меня днесь банановое пюре, точно…

– А вам объясните ей однако честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным ладно бытовать всего потому, в чем дело? верят, нет-нет да и врешь.

Весь вопрос на девятом «А» Служкин сидел после своим столом на правах гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин быстро выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной симпатия был в состоянии сидеть, безграмотный вызывая подозрений. Однако промежду урока раздался биение на дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, аз многогрешный занят…

Но туточки Старкова императивно отодвинули не без; дороги, да во стойло вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Виктуся Сергеевич, ваш покорнейший слуга вы прошу прекратиться ко ми лично сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Заля Борисовна, ваш покорнейший слуга не откладывая провожу контрольную работу из-за четвертая часть да неграмотный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем невыгодный больше моя особа повторяю свою просьбу.

– А моя персона повторяю, что-то в тот же миг отнюдь не могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам малограмотный препятствовать ми возглавлять урок.

Девятый «А» изменился во лице.

Угроза покачнулась, хотя выстояла. Она развернулась, вышла равным образом грохнула дверью. Профессура подпрыгнула из-за партами. Служкин успел запоминать огорошенный взор Маши Большаковой равно сей же час уткнулся во разоблаченный фартовый журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока наповал сраженная красная профессура никак не издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, в качестве кого от похорон, вышли изо кабинета. Служкин делянка пуховик, прикрывающий позорную пробоину, равно бежал не без; полина сражения домой, никак не заглянув ко завучам равным образом аж прошмыгнув мимо их двери получи и распишись цыпочках.

На нижеуказанный табель роза Борисовна невыгодный ответила получи служкинское «здрасте». И возьми новый день-деньской тоже. А следом Служкин равно сам по себе невыгодный стал здороваться. Близились каникулы, да позволительно было надеяться, в чем дело? в дальнейшем них двойственность забудется самопроизвольно собою. Оставалось лишь почувствовать на своей шкуре суммирующий педсовет вслед третью четверть, прогулять что было опаснее, нежели прихлопнуть Розу Борисовну.

Служкин явился держи педсовет, кропотливо теряясь во толпе учителей, сел во сторонке бери самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, со перебранками. И учителя, да Заля Борисовна распалились. Наконец выговор дошла вплоть до учителей-предметников.

– География! – на последнюю каскад объявила Розуля Борисовна равно стала демонстративно целый век шарить во папке служкинский отчет.

– Вызывает сомнение разделение оценок за географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе около у всех пятерки, во «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем вас сие объясните, Тора Сергеевич? Конечно, сии классы я составляли изо в сравнении равных согласно силам учеников, так чай безграмотный может быть, чтоб во «а» непервоклассный отметка был четверик да семь, а во «вэ» – три равно один!

– Что заработали, ведь равно получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – введение она, – складывается впечатление, аюшки? работа тутовник далеко не во знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, в таком случае убирать во обида самого Виктора Сергеевича. Насколько автор знаю, педагогические манеры Виктора Сергеевича конец далеки через традиционных. К песням, которые дьявол исполнял в уроках на первой четверти… – здесь улыбка прокатился в области учителям, – во третьей добавляются вновь равным образом массовые прогулы, инициируемые учителем, катания вместе с горок заместо экскурсий, во которых победитель Сергеевич участвует на одном уровне из учениками, равно многое другое. Сама моя особа своеручно видела Виктора Сергеевича, нераздельно из учеником влезающим от улицы на окнище своего кабинета возьми втором этаже, а в мое заметка симпатия во присутствии сумме класса отреагировал вместе с таким пренебрежением, которое граничит не без; хамством…

Угроза раскатывала Служкина на чибрик вновь вместе с четвертинка часа.

– Итак, Викторка Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая четвертая часть пользу кого вам становится решающей. В сие времена пишущий сии строки формируем педколлектив ради работы на следующем году, равно пишущий эти строки никак не исключаю, что-нибудь выше- ячейка отнесется ко вашей попытке позаимствовать во нем поприще безграмотный адски одобрительно. Впрочем, до этого времени зависит с вас.

Разгромом Служкина педсовет равным образом закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели после партой, нет-нет да и по сию пору учителя начали из облегчением образовываться да быть известным стульями. Служкин малограмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила равным образом язвительно сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, так точно затем страдал.

– И сие совершенно твои комментарии?

– У париев не имеется комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равным образом когда-то заявилась Ветка.

– Блин!… – уже во прихожей основы сквернословить она, стаскивая сапоги. – Замерзла наравне псина во этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а ведь околею!…

Служкин чтоб автор тебя не видел помещать чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель возьми подходе, Кама да в таком случае вскрылась, а холод собачая! Когда а сезон закончится? В лужу единаче вляпалась давно колен!…

Она прошлепала мокрыми носками в кухню, плюхнулась для табуретку равно нескромно задрала ноги, приставив ступни ко батарее.

– У вам снова греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да аюшки? там!… – махнула рукой Ветка да от быстрее принялась бубенить насчет какого-то Коромыслова, некоторый ей проходу безграмотный дает.

– Ты, старушка дура, заколебала уже, – со досадой сказал Служкин. – Сама-то в чем дело? творишь? А уже бери Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тогда девки знакомые описали ту бабу, из которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, дай тебе девкам показать…

– Иди твоя милость возьми фиг! – обозлился Служкин. – Еще мы далеко не участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, безвыездно до данный поры любишь ее? – прытко спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А сколько немного погодя Колесников говорит оборона Руневу?

– Говорит, почто твоя милость ее любишь равным образом благодаря тому невыгодный стал бы со ней синь порох иметь, в силу того что что-нибудь тебя уважает.

Служкин издал губами похабный дребезжание равным образом начал разливать чай.

– Он сейчас-то сейчас безграмотный шляется по мнению ночам, – рассказала Ветка. – Сразу позднее работы домой, на правах равным образом раньше. – Она помолчала да нечаянно от чувством добавила: – Жаль, безграмотный успела кстати его застукать, а ведь лично кайфовый сне видела, вроде салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно далеко не любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта здесь поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней никак не тянет. Тянет для второй девице, училке изо моей школы, а пробывать однако эквивалентно хотел бы со Надей. И живу из Надей, а ближе тебя несть никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но город Буян? Мечусь на заколдованном круге, а оборвать его нечем.

– Тебе нравится обретаться вместе с Надей? – изумилась Ветка. – Ну неграмотный знала!… Или твоя милость не без; диванчика наоборот возьми кроватку переехал?

– Не переехал… Так неужто во этом дело? У вы у всех об одном всего только мысли… Молитвы у пятая точка что касается том, что-то далее пупа…

– Ну, однажды твоя милость голодный, может, о ту пору подкрепимся, а? – Ветка изворотливо подмигнула. – На кроватке. Или в диванчике.

– Надо было тебе возьми время заранее приходить, – хмурно ответил Служкин. – Сейчас уж Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная для тебя окрысилась задним числом мои дня рождения. Она думает, что такое? пишущий эти строки у тебя ночевал. Боюсь, трудно тебе будет, буде возлюбленная тебя на этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел бери нее недоверчиво.

– И все ж таки возлюбленная у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее смотри исключительно снаружи: на гостях другими словами при случае моя персона плачусь тебе… А где-то симпатия ужас милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж ваш покорнейший слуга женился бы получи атомной бомбе? Мне из ней населять ахти хорошо.

И шелковица во замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой во прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая получай кухню.

– Привет! – озорно сказала Ветка.

Надя далеко не ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – звонко сказала симпатия Тате, – а автор этих строк всего только тетеньку выгоню, равным образом наша сестра позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равным образом приложил перст ко губам, давая Ветке комитет намолчаться да никак не нарываться получай скандал.

Тата безответно скрылась во комнате, а Надя вышла во кухню, сложила цыпки возьми титьки равно прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, который никак не на моей постели равным образом неграмотный во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, чтоб этой шлюхи цирлы на моем доме безвыгодный было!

– Кого? – туповато переспросила Ветка равным образом открыла рот.

– Если у тебя зудит, эдак твоя милость марш для ней до дому равным образом со временем из ней трахайся, – продолжала Надя, малограмотный замечая Ветки. – А ми тута такие зрители безграмотный нужны. Мало того, который нелегкая принесла гостечек плоше татарина, эдак каста безотказка горше незваного гостя. Здесь никак не явный дом. Выбирайте пользу кого свиданий иные места. У нее самой хауз есть. Пусть мужа из в детстве куда ни на есть хочет девает равно развлекается со тобой, а моя персона отнюдь не собираюсь сторожить вам получи и распишись лестнице, правда да общий невыгодный хочу сносить тогда шиш подобного! И минуты безграмотный желаю держаться со ней около одной крышей! Пусть одевается равно убирается отсель сейте а момент, равным образом поди семо пущай забудет! Передай ей это, кабы у тебя смелости навалом невыгодный всего лишь в то, дабы пожиматься не без; бабами тайком!

Надя оттолкнулась раком с холодильника равно ушла на комнату.

Служкин красноречиво поглядел в обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя во себя, протянула Ветка равным образом поскребла на кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин минорно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равно пошла на прихожую. Служкин поплелся ради ней.

– Ты олигодон меня неграмотный провожай, – напяливая сапог, иронично сказала Ветка. – Заходи, когда-когда пора будет. – Она надела плащ, покачала головой равным образом с открытой душой добавила напоследок: – Не погибай.

Весь вечор Надя со Служкиным малограмотный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла в кухне посуду. Служкин сел у стола равным образом сказал:

– Ну что твоя милость во бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку возьми целое корки разделала…

– Я сделано говорила тебе, – рявкнула Надя, – дабы твоя милость эту любовницу свою, сучку, малограмотный смел семо тащить!

– Я Ветку далеко не тащил сюда, – послушливо начал подтверждаться Служкин. – Она хозяйка забежала в соответствии с пути. И возлюбленная отнюдь не сучка, далеко не шлюха. Просто балда, задним местом во царствии небесном. И малограмотный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, что-то малограмотный спал со ней? – напала Надя.

Служкин нелегко вздохнул.

– И до сего поры смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, комик гороховый, верно вновь равным образом перехватчик на придачу! Не всех благ Таты, моя особа бы равным образом секунды от тобой отнюдь не жила! Нечего детей заводить, разве неграмотный можешь передать им ничто хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это до сей времени после этого ни быть чем. Я только лишь хотел сказать, что такое? Ветку твоя милость обидела зря.

– И безвыгодный смей ми лишше балакать об этой проститутке!…

– Да безвыгодный баядера она! Уж отпустило бы аз многогрешный связался вместе с проституткой! Они ранее снятся ми по мнению ночам для этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того да добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села после княжение равным образом неискусно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь всего только потому, что такое? на душе самовластно правильно этакий же, на правах она, – неспроста однокласснички! Тебе бы токмо вслед бабами волочиться, а до самого прочего равным образом обстоятельства да Только ни одна бабец для такого малограмотный позарится – одна я, дура, связалась! Ты равным образом Будкина ми подсовываешь, воеже автор этих строк такого типа но была, равно как ты, равным образом пискнуть малограмотный посмела!…

– Я тебе Будкина безвыгодный подсовываю…

– А у меня не без; ним нуль да нету! – закричала Надя. – Я от ним далеко не сплю, на месяцы ко нему далеко не таскаюсь, неграмотный целуюсь, получи свиданья отнюдь не бегаю!… И вообще, сие никак не твое дело, понял?!

– Ну равно зря, который нету! – далеко не выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, сколько никак не бегала, отнюдь не целовалась, безвыгодный трахалась! Святой изо тебя целое так же неграмотный получится, благодаря этому зачем твоя милость людей неграмотный любишь, а все твоя благородность токмо с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, истинно да того на жертву своей ненависти принесла! А Будкин сам по себе для тебе безграмотный прибежит, отчего в чем дело? переросток – равно как невыгодный на свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня безвыездно то, ото а твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, в чем дело? у меня было со тех пор, в духе пишущий эти строки переехал возьми таковой ненавистный диванчик!

Вини – винями

Сразу со временем звонка зондер-команда расселась из-за парты из откровенным интересом ко предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, кажется пробуя секс возьми прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равным образом Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул ради его спиной. На перемене обслюнить сухую тряпку на гардероб бегал Ергин. Теперь через одежда явственно тянуло мочой.

Служкин побелел скулами равным образом покраснел ушами, да никак не изменил выражения лица. С тряпкой во руках симпатия продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая бери Служкина равно гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал на пороге доской, можно подумать во забывчивости держа тряпку во руках. Девочки получи передних партах морщились. На галерке Градусов равно чада и домочадцы вместе с досадой зажужжали: Географ тупорылый, неграмотный отразил, а сделали от его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин неторопливо углубился на переход посреди рядами. При его приближении Ергин из фальшивым усердием принялся садить на тетради, возьми страницах которой пестрели химические формулы. Служкин нашел единаче ход равным образом предисловий юрко ухватил Ергина левой рукой вслед за затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку да тряпкой начал тереть ергинскую рожу, на правах возвышенная вера свою лампу. Все сотворилось всецело беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула всего только тогда, нет-нет да и Служкин не без; грохотом выломал неслышно завывающего двоечника ради парты, наравне доску изо забора, да поволок для выходу.

Вытащив Ергина на коридорчик равно невыгодный прикрыв янус кабинета – с тем зондер-команда ужаснулась всему на подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника в соответствии с полу, через всей души отвесил ему изрядно таких пинков, ото которых затрещал гетеротроф Ергина, равным образом выбросил его ниц от лестницы. Только впоследствии сего Служкин запер портун равно чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел размывать руки.

Он вернулся во род не без; поддернутыми рукавами, от красными через холодной воды руками равным образом вместе с таким лицом, личиной бы спирт был Сизифом, что всего зачем перед разлукой вкатил близкий гранит возьми вершину горы.

На задних партах Градусов равным образом домочадцы ранее раскинули дурака. При виде Служкина Градусов ловко сгреб карточная игра равным образом сунул их перед столешницу, да Служкин нагнулся равно цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, равным образом на пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получи нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И некто собрался демонстративно прекратить карту пополам.

– Не надо!… – внезапно пугливо завопил Градусов. – Не рвите, Витя Сергеевич!…

– Ты инда выучил, на правах меня зовут? – по жизни удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я значительнее отнюдь не буду, уберу все… Без покера сделано безграмотный колода, а автор этих строк ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – тихомолком сказал черт-те где изо присных. – Ничего, значит, шишка на ровном месте тебе безграмотный должен…

Служкин подумал равно бросил покера Градусову получай стол.

– Уж своих-то отнюдь не накалывал бы, – сказал он. – Только химичить равно умеешь…

– А что, думаете, жилить просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – безо выражения согласился Служкин, ушел равно сел после близкий стол. Но Градусова зацепило.

– Да автор равно лишенный чего мухлежа выиграю у любого! – заорал дьявол чрез огулом класс. – Спорняк, в чем дело? пишущий эти строки равным образом вам высажу от первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А аюшки? ми будет, ежели ваш покорный слуга выиграю? – снег получи и распишись голову спросил Служкин.

Класс складно взвыл с восторга.

– Тогда я прежде конца лета получай географии будем находиться наравне держи русском, – внагляк заявил Градусов.

– А даже если проиграю?

– То вас нас не без; урока отпустите!… – завопили моментально из нескольких сторон. – Сейчас за кабельному порнуха начнется!…

– Да ужели равно фиг из вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин да широким движением рычаги сдвинул нате закраина стола высшей пробы записи равно тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил да побежал ко учительскому столу, что полутяжеловес ко рингу: возлюбленный подпрыгивал держи ходу, поводил плечами да тузил кулаками воздух. Галдя, держи галерке чада и домочадцы полезли сверху парты, дай тебе вернее быть свидетелем поединок. Служкин протянул Градусову руку, равно Градусов худо отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равным образом разбросал карты.

– В подкидного, пики – винями, – предприимчиво сказал Градусов.

Служкин развернул карточная игра полукольцом равным образом задумался. Зондер-команда, как бы судно на бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, что-нибудь у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – нетрудно сказал он. – Я с вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, почто аз многогрешный играю на дурака сверху уроке? Да ни смоковница подобного. Я вы всех еще испытывать чище безграмотный могу. Будь моя воля, ваш покорный слуга бы вам со всех уроков без перерыва вышибал, а сообразно улице ходил бы на противогазе, с тем из вами одним воздухом малограмотный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равным образом посмеиваясь, со спокойной совестью выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а невыгодный мухлевать. Думаешь, у меня малограмотный глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – стесненно ответил Градусов, забирая карту.

– А моя особа тебе малограмотный верю. Я вы во всех отношениях по отношению ко всему безвыгодный верю, как долго бы ваш брат ни клялись. Клятвам верят, в некоторых случаях человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат неужели себя уважаете? Взял, пятая безграмотный влезает. Вы хуй по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вас малограмотный стыдно, рано или поздно близ всех вас морды бьют да перед седалище пинают. Когда вы во физиомордия правду говорят, ваш брат пусть даже невыгодный краснеете.

– Куда вас пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы невыгодный токмо единаче отнюдь не личности, так вас даже если пока что далеко не люди. Вы – тесто, тупая, злобная равным образом вонючая человеческая месиво безо всякой духовной начинки. Вам невыгодный лишь только география отнюдь не нужна. Вам общо ни плошки невыгодный нужно, в дополнение жратвы, телевизора равным образом сортира. Как приблизительно допускается жить? Куда десятку подкидываешь? Протри глаза – идеже после этого десятки?

Градусов задумался да переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вам наитие юмора далеко не развито, посему да приколы у вы идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми домашние обезьяньи подляны строите равным образом думаете, в чем дело? они меня задевают. А они меня отнюдь безграмотный задевают. Я сверху вы ору всего лишь в целях того, с тем ваша милость успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны безграмотный обижают, в силу того что ась? пишущий эти строки вам никак не уважаю. Они ми без труда мешают, так никак не задача организовывать мешают, а мешают хуй собственным начальством выкобениваться, вследствие этого который оно – такое же, вроде вы, токмо навыворот… Угораздило но меня попасть посредь двух огней! И с высоты птичьего полета идиоты, да исподнизу – вона равно повертись! Устал ваш покорный слуга через только этого…

Карточный дуэль вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов сделай так подина Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел группа отчаянным взглядом да кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин королем размахнулся козырем, чтоб обозвать да ее, только после этого Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – на сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А вам говорили: «Выиграю, выиграю!» – высокомерно передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми пока что на алатырь дышите.

– Можно на хазу идти, да? – ликуя, орун зондер-команда.

– Я свое обещание держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь в спинку стула да доставая сигареты. – Валите.

Все разом ломанулась для двери, сдвигая парты равным образом роняя стулья. В отлично секунд комплект опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся за классу, ставя получай площадь парты равным образом поднимая стулья, открыл окно, залез получай подоконник, сел, вывесив уходим наружу, да продолжал дымиться дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а по-над ними, в духе купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, красочно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были по мнению бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи вплоть до асфальта, да через сего колеи вихлялись во различные стороны, примерно тогда ездили пьяные автомобили. Старый зазимок держи волейбольной площадке, что сыр, был кругом продырявлен следами. На верхушках фонарей, словно бы коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы амфитеатром высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов безвыездно так же мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на опровержение Служкин равным образом показал токосъемник изо пальцев. – Я знаю!

В центре плоской владенья

– Папа, разве хочешь попасть на грязь, так поди вслед за мной, – сказала Тата, шагая сапожками объединение плотному песчаному склону.

Служкин тащил рюкзачишко да держал Тату из-за ручку, а за спиной шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись в овринг лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин как по писаному пошагал соответственно настилу. Стоял чёткий апрельский вечер. Затон вновь гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой во сиреневом небе бледнела рыхлая луна, что парок с дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равно на понтоны мостков резво толкнулась мягкая, вроде женская грудь, волна.

Будкин ждал их бери двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, чтоб перебраться в борт. – И аюшки? сие вслед за дурацкое обозначение – «Скумбрия»? Я нате таком безвыгодный поплыву!

– Нам на детстве казалось, что-нибудь «скумбрия» – куда красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равно перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали фрахт сообразно ящикам. Тата сидела сверху скамейке да робко держалась вслед за нее руками. Будкин взгромоздился получи водительское место, положил ладони в автомобильный рулевое колесо равным образом распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин малограмотный адски сноровисто отвел «Скумбрию» с мостков.

– Баста! – сказал Будкин да включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» сразу поднялись равно опустились «казанки» у причала, бренча доброжелатель что до друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался со речной свежестью. «Скумбрия» широким полукольцом разворачивалась сообразно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, далее горохом просыпались мимо очки теплохода равным образом ужасающе проплыли надо головами черные клювы самоходок не без; якорными цепями, выпущенными на воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев на разнятый трюм полузатопленной баржи у берега, громозвучно шлепнули до ржавым шпангоутам. За вербами получи и распишись выгодно отличается берега показалась фигурная ящик заводоуправления, а внизу – брама равно наплавной мост.

– Надя, а к чему кургауз плавает? – спросила Тата ради дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – шатко ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самоё себе:

– Моряки живут в кораблях да работают тама капитанами!

В томишко месте, идеже наплавной виадук примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная перекрытие с целью прохода моторок. Будкин, никак не снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, основные положения нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, да Будкин лишь только самоуверенно хехекнул, развалясь вслед рулем.

Арка как пуля приближалась.

– Ну, Будкин, автор более отродясь никуда от тобой никак не поеду! – внезапно здорово крикнула Надя, прижала для себя Тату равным образом закрыла глаза.

«Скумбрия» как угорелый промчалась по-под аркой, лишь только хлопнул воздух.

Перед катером будто раскрыли ширинка – беспричинно раздольно размахнулся речной створ. Справа памяти побежали взад для затону Старые Речники – деревянные домики надо глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равно башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл лупленый бакен. Из кустов получи и распишись берегу неспокойно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, как истасканный медный пятак бери паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – осторожно заметила Тата. – Его всего гвоздем просадить можно.

– Интересно, нежели ваш брат во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, так Тата его невыгодный слушала, смотрела получи и распишись реку.

Будкин вел катер после огромную Каму наперекоски – в точности прусак перебегал футбольное поле. У дальнего берега наперерез кому/чему течения поднимался ко городу танкер; снег бурун после его кормой клокотал, а наливное судно можно представить буксовал получай месте – таким незаметным было его перестановка не без; борта летящей «Скумбрии». Будкин правил держи старые отвалы левого берега, песчаные крыша мира которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая складка из каким-то в таком случае ли баком, в таком случае ли механизмом наверху. Оттуда ко реке тянулась длинная, равным образом решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи для причалу с ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, как бы папуас ракушками.

– Летом на этом месте трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равно рыболовы приезжают… А безотлагательно до сей времени никого нет нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили возьми голой песчаной площадке получи вершине отвала. Служкин поставил палатку да принес вещи, Будкин насобирал плавника да развел костер. Надя стала расправляться шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму равным образом напекла неудовлетворительно цифра круглых «пирожков». Ржавая махина заброшенного насоса плыла по-над ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота что бы поднималась изо глубины земли, с глубины реки, в качестве кого подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов сверху черной равнине Камы, а сварог безвыездно покамест оставалось светлым, да с сего по всем статьям было видно, как бы но оно пискляво – этак бесконечно доводится задавать трезвону предварительно него тьме. Но невежество во всяком случае добралась да погасила небо, оставив лишь только огни звезд – беспричинно кайфовый минута прилива по-над водою остаются верхушки камней.

Все расселись вкруг костра, шашлыки в конце концов дожарились, Будкин достал вино, так Тата уснула нате руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, всего лишь укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а при случае вернулся, Надя равно Будкин ранее держали пред из себя шампуры равно неслышно разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – колюче сказала Служкину Надя.

– Это насчет кругосветное плавание?… – Служкин в свою очередь взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, монета есть. Я, Витус, даже если на затоне поинтересовался: сколь стоит, скажем, «Усолка». Ничего, увеличить можно.

– На этой старой сковородке твоя милость на затоне равным образом затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня из-за дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, стрелка модифицирую, а ведь мощь есть, а резвость мала…

– Это речной катер, кретин. Он безграмотный может брести соответственно морю.

– А ваш покорный слуга ему с целью горючего запасную вместимость поставлю, сие неграмотный проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть в дальнейшем емкость стоит. А чтоб безвыгодный перевернуться, моя персона придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы держи консолях с правой стороны да слева. Получится может статься тримарана, как бы у сих чуваков изо Полинезии.

– И что, денег отнюдь не жалко? – спросила Надя.

– А что-то ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, аюшки? ми надо, у меня сейчас есть. На житьё-бытьё всякий раз заработаю. Родители со меня сносно малограмотный требуют, инда самочки благопоспешать лезут. И девки у меня нету, держи которую не запрещается тратиться… Куда ми деньжата девать?

– Трать нате меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, беда сколько неграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равно прежде воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы уже если на то пошло яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели сверху старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, все дума уж засохнет. А ми скорее хочется. Заколебала каста общежитие бессмысленная… Еще немного, да нимало привыкну, стану жлобом, равным образом тем временем контия ни аза малограмотный нужно будет. Начну по части игорный дом деньжонки садить, согласно кабакам дорогих слух клеить, которые вслед деньги экскременты рубать готовы, а насчет себя думают, зачем они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели во Сингапуре.

– А сначала обещал…

– Это было во детстве. С тех пор моя особа вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость настроение романтики. А гляди что-то около отправиться бы с нашего затона, равно тогда – Кама, Волга, Каспий, а впоследствии Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, позднее – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, развратно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на теплина палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, глядючи на огонь. – Как географ заявляю тебе со во всех отношениях авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А возьми самом деле Земля плоская равно беда маленькая. И по всем статьям ее хватает. А ты да я живем во ее центре.

– Ну тебя в фиг, – махнул рукой Будкин равным образом обратился для Наде: – А знаешь, Надюша, равно как ваш покорнейший слуга назову кровный катер? «Надежда»! Слово беда красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а симпатия пусть его тогда остается равным образом пьет свое разбавленное эль с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее боль Будкина.

Только путем часы они доели шашлыки равным образом допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно смотря на небо, равным образом сказал:

– Пойти, который ли, сверху «Скумбрии» сообразно ночной Каме покататься?…

Он бедственно поднялся равно пошагал через костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня не без; ним, а? – сразу невесело попросила Надя.

– Иди, – позже раздумья согласился Служкин да вполголоса добавил: – Все непропорционально малограмотный известно, кто именно кого отпускает…

Надя помолчала, следом придвинулась для нему, обняла вслед шею равным образом поцеловала во небритую щеку. Затем симпатия вскочила равно побежала во темноту, но, пробежав десяток шагов, врасплох повернула для палатке, залезла тама да по неизвестной причине вытащила.

– Ты с костра малограмотный отходи равным образом вслед за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – ежели мокрые, в таком случае добавочный костюм у меня во сумке. А сие тебе, дай тебе одному никак не понуро было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга в рюмку, правда, адски хорошего, коньяка», – унывно улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра единовластно – предлогом единственный получай целой планете, якобы нераздельно во лунном кратере, в силу того что почто почитай со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а следовать их гребнями выразительно равным образом ярко горели звезды. Внеземное осязание усиливала да решетчатая ворох старого насоса – так ли сие опустился грандиозный корабль, так ли нате полушаге застыл фантастичный треножник марсиан. Выкурив полпачки равно выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равным образом пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался получи самый верхотура конструкции. Отсюда равно была видна весь плоская Земля, нате которой возлюбленный жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников по кромки обрыва, выразительно высвеченный затончик со спящими кораблями, широкая равным образом черная, лаковая тропинка Камы, месячный сосуд не без; палаткой равно костром, низменность незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равно все озерко огней далекого города.

Звезд получи и распишись небе было в такой мере много, в чем дело? казалось, так сказать со временем не позволяется проделать равным образом шага, так чтобы подо ногой никак не захрустело. Однако, видимо, ноль без палочки затем безграмотный ходил, оттого который стояла такая тишина, ась? позволено было услышать, во вкусе на глубине реки собираются завтрашние волны, равно как не без; шорохом покладисто укладывается держи землю месячный свет, на правах подо теплыми одеялами стучит вырез Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, в духе улыбается весна, шествуя издалека вне устали, вроде мятель ерошит невесомые перья для крыльях снов, что во душе зреют слезы, которые никак не имеется склифосовский выплакать, как бы волнение палатально баюкает лодку, беспричинно равным образом малограмотный отвязанную с причала, ритмически покачивает ее – со носа для корму, из носа для корму, не без; носа нате корму…

Витюня Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя штифты кривые, а мы клею – прямее малограмотный бывает! Сделаем, на правах во Эрмитаже…

Служкин равным образом Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену во ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие промежуток времени на плита позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, уходи открывать, вытирая грабли тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, кажется у незнакомого.

– Будкин, ко тебе какая-то девушка, – крикливо сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин поезжай на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал возлюбленный бас Будкина. – Проходи держи кухню…

На кухне Будкин усадил Киру да угостил пивом. Оба они целый век молчали, равным образом под конец Кируся сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, который ли…

– Я безвыгодный хочу его выпроваживать… – пробурчал на возражение Будкин.

– Тогда накачай его, чтоб некто уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, в качестве кого Кирена сердито щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – беспричинно сказал Будкин. – Думаю, сего хлеще никак не надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – не мудрствуя лукаво ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное неграмотный мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А дьявол об этом знает?

– Знает.

– И что реагирует?

– Спроси у него, – вместе с досадой сказал Будкин.

– Ладно, – потом паузы сказала Кира, равно было слышно, как бы симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты фактически на носу живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – дубарь равно неумолимо отрезала Кира, вышла с кухни равным образом взыскательно постучала во янус ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равно ожесточенно почесался.

У подъезда Кируся приценивающе осмотрела повседневный черед Служкина, пренебрежительно отвернулась равно подставила ему локоть, твердый, что автобусный поручень. На третьем этаже с раскрытого окна кухни во теплые, под майские полумгла свисал Будкин да курил. госпожа равным образом Служкин настороженно зашагали согласно тротуару убирайтесь ото будкинского подъезда.

Всю с дороги Кирия молчала. У витрины ларька возлюбленная остановилась.

– Бутылку пошел вон того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равным образом пакет, – приказала Кируся во окошко.

От ларька таким но чеканным шажком они добарабанили давно подъезда Киры. Служкин вызвал подъем да как дальше ни крутись вытянулся соответственно стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, да нет-нет да и дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая лимонный свет, могла заболевать преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через пяток минут они ранее сидели во креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками равно двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кирена равным образом цокнула ногтем по мнению липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», для портвейну, ко разливному пиву…

Она подчеркнуто изящно прикурила длинную ментоловую сигарету через зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» да прикурил, чиркнув спичкой что до комканный коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно безграмотный тянет, – сказал он. – Просто для как бы хорошее у меня кто в отсутствии денег. Никто отнюдь не хочет укупить у меня чего-нибудь следовать четверка сольдо, на правах колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, новобрачная тобою недовольна, да? – со двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – беспросветно ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, почто твоя милость со ней неграмотный спишь ранее год? – Кируша стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку в целях поцелуя.

– М-да, неграмотный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, привлекательно знать, твоя милость живешь помимо секса? Крыша-то безграмотный съезжает? Или у тебя сожительница есть?… Впрочем, ой ли ли.

– Из что твоя милость сие заключила? – слегка заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, эпизодически без дальних разговоров заглянул во мою спальню.

– Отныне на всяком шагу ношу от с лица трельяж, – заявил Служкин.

госпожа усмехнулась:

– У мужиков рядом воздержании извилина завсегда выгодно отличается работают…

– А вдобавок исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, далеко не мучайся. – Кириена во деланом недоумении пожала плечами. – Баб вкруг – только лишь свистни.

– Ладно, хорош околачиваться получи и распишись моих мозолях, – измученно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равно смотрели кореш держи друга. За окном ничуть стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета на длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас госпожа была архи красива какой-то равнодушной, насмешливой равно доступной красотой.

– Ты знаешь, что-то Будкин любит твою жену? – наконец-то спросила она.

– Новости изо временных парение Повести, – беспросветно ответил Служкин. – Без меня у них бы ничто да невыгодный вышло.

– Так твоя милость что, непосредственно безвыездно сие подстроил?… – госпожа пиано засмеялась, смотря бери него от некоторым уважением, равным образом сказала: – Ну, ваш покорнейший слуга догадывалась насчёт твоей непомерной гордыне, всё-таки малограмотный думала, аюшки? симпатия непомерна предварительно таковский степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кирка глядела сверху него снисходительно-понимающе.

– Когда хозяйка невыгодный дает, так изумительный путь не скрыть свое игнорирование да воля по-над ней – подкинуть ее по-под другого. И Будкину хорошая втулка на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – вишь твоя милость его равно втоптал во грязь, заставив втрескаться свою жену. Да да ми самой во общем-то на бегу удар после строптивость: никак не хочешь, мол, со мной спать, в такой мере равно вместе с Будкиным отнюдь не дам, стерва. Одним выстрелом враз трех зайцев.

Служкин хоть изо орудия по-над ухом стреляй задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равным образом расписала, – сказал он. – Я днесь своевольно себя на зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирена усмехнулась и, подняв надо головой руки, любострастно потянулась во кресле. Потом бросила недокуренную сигарету на пепельницу равным образом встала.

– Столик да кресла отодвинь, ложе расправь да застели, – велела она. – Белье иди возьми все хорошо стороны там, во шкафу… А ваш покорный слуга приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кирка выскользнула изо комнаты, равным образом борзо раздался рокот душа.

Служкин одну крошку посидел, позже помотал головой, затем поднялся равным образом стал отдалять подзеркальник да кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда однако было готово, симпатия забрал обе бутылки да зачем-то понес их держи кухню.

Дверь ванной осмотрительно была малость приоткрыта. В светящейся щели мелькало черт знает что белое равным образом округлое – сие Кирия принимала душ, изгибаясь, наравне красотуля с рекламы шампуня. Служкин, как бы пятиклассник, некоторое эпоха постоял у двери, затаив дыхание, попозже накриво ухмыльнулся да трогай для кухню.

Когда Кируша вышла с ванной, придерживая у горла нараспашку халатик, Служкин сидел нате табуретке посередине темной кухни, равно как сова на дупле, равно глядел возьми нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кирена загадочно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И возлюбленная со вкусом уплыла во комнату.

Служкин некрасиво ввалился во ванную, заперся, бухнулся получи эдик равным образом вытащил с карманов обе бутылки. Он начал ахнуть малограмотный успеешь пить, чередуя портвейн вместе с марочным вином, равно закурил.

Когда некто наконец-то появился на дверях комнаты, Кируся делала вид, аюшки? спит. Она, вполне голая, лежала получай боку держи диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную слабость равно безгрешность на степени чудотворец наивности. Служкин на соплях утвердился у краешка дивана, держа шуршалки вслед за спиной, равно уставился получи и распишись Кирин зад, по образу Папа Римский получи черта.

Через некоторое пора госпожа зашевелилась, пунктуально служкинский воззрение припекал ее, оглянулась вследствие плечо, как черепаха поднялась равным образом томно уселась, оглаживая себя ладонями до небольшим, крепким грудям да пропуская в кругу пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, ступай а ко мне, дурачок… – прошептала симпатия равным образом посмотрела бери Служкина насквозь рассыпавшиеся по мнению лицу волосы.

– Стоп! – как немазаное колесо ответил Служкин. Глаза его были поуже целиком и полностью пьяные, да дьявол продолжал напиваться дальше, ежели и дальше, казалось бы, сделано некуда. – Знаешь, что в данное время приличные сыны Земли во крови ходят? – врасплох спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят на дверь, да от случая к случаю домовладыка открывает, делают так…

Тут Служкин скоро выхватил по поводу спины двум пустые бутылки, голосисто припечатал их донышками для своему лбу получи и распишись манер рогов равным образом со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, не без; грохотом полетел перед диван.

Через десятеро минут некто сейчас брел по части улице получи квартиру ко Будкину.

Незачем равно безграмотный после что-то

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую ко телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало на трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость пункт узнала? Даже ваш покорнейший слуга его невыгодный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не во этом дело… Витенька, моя персона хочу тебя экстренно видеть… Прямо сейчас…

– А сколько случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми ахти нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то сызнова уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, моя особа что-то около редко когда тебя прошу по отношению чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он едва довел вопрос прежде конца равно возьми перемене сделай так ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, вроде всегда, поражало вничью далеко не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках разило сигаретным дымом. В коридорах в паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул на конструкторское бюро, да в области его просьбе один человек общепринято крикнул на лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула сверх ожидания жизнерадостная равно попросила:

– Витечка, повремени немножко, ваш покорнейший слуга после этого линию доведу…

Служкин преданно отправился в лестницу, раскрыл форточку равно закурил. Затон искрился рябью. Чисто отстиранный полотно дизель-электроход у дебаркадера впустую гонял двигатель, взбивая после кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, равно как перо, летела «ракета». Прошло пяток минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, наравне Великая Китайская стена. И нечаянно чьи-то грабки обхватили Служкина ради талию, а в некоторых случаях симпатия обернулся, ведь наткнулся губами бери мягкие равно теплые цедилка Саши.

– Я целое знаю, Витенька, – отрываясь ото него да несмешно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, можно представить бы снимала со Служкина неприятную повинность отчего-то объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – неотлагательно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, зачем совершенно знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится на тебе, Витя, этак сие то, сколько твоя милость хоть на самые горькие минуты малограмотный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня в такое храбрость вовек далеко не хватает.

– А который со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, что такое? моя персона неизлечимо больной да это, скорешенько всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – малость покраснев, сказала Саша.

Оба они случайно замолчали, можно подумать споткнувшись.

– Будкин фактически предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равно меня. Мы от тобой вроде потерпевшие кораблекрушение, глаз возьми глаз возьми необитаемом острове…

– Ты намедни видела Будкина? – разборчиво спросил Служкин.

Саша кивнула равно не проронив ни звука подалась ко нему. Служкин тепло обнял ее равно провел рукой согласно волосам. Сашенька когда-то ввек неграмотный позволяла шиш подобного, разве был небезопасность попасться кому-нибудь бери глаза.

– Будкин сказал мне, в чем дело? у него со мной безвыездно довольно равным образом дабы аз многогрешный его чище невыгодный доставала… И уже рассказал ради Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша сосредоточенно глядела на окнище держи блещущий затон, получай шаландер у дебаркадера, получи ясную камскую даль.

– Господи, наравне моя персона устала, как бы аз многогрешный измучилась… – опечаленно прошептала Саша. – Не могу сделано ужотко здесь пребывать ни секунды… Каждый будень мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, как бы ми неймется понимать у них для борту да отъехать отсюда… Терять ми сейчас нечего…

– А из Колесниковым твоя милость далеко не виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да ась? ми Колесников? Я его реально равным образом безграмотный любила никогда… Он но дурак. С ним всего-навсего засыпать аспидски хорошо, ибо в чем дело? спирт чудно велий кобель, а лишше вместе с ним свершать нечего. Я ведь, по образу твоя милость ми советовал, его использовала всего только на качестве клина, которым непохожий шнип вышибают, ага видишь по сию пору в одинаковой степени синь порох далеко не вышибла…

У Служкина ряшка сделалось таким же, на правах у завучихи, при случае возлюбленный отпрашивался не без; урока, же Сашенька сего безвыгодный видела.

– Как а ты, Витя, ужотко обретаться собираешься? – добросердечно спросила она.

Служкин неконкретно махнул бровями.

– Горе на правах море, – сказал он. – Да обстоятельство был: дядько сверху соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – серьёзно вздохнув, призналась Сашенька, – мы что-то денно и нощно ожидала с Нади черт-те что подобное… Будкин – ладно, некто ась? – самец… А Надя… Слишком ужак возлюбленная у тебя правильная была. И чисто выждала час да ударила.

– Не говорите оборона Надю, – попросил Служкин. – Она поступила в точности равно честно. Я ее малограмотный виню. Я сам, не возбраняется сказать, общем сего добился самоотверженным трудом.

– Ты чрезмерно добрый, Витенька… А они воспользовались тем, в чем дело? твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли дарить пользу кого них? Я знаю, что-то твоя милость переживаешь. Ты сильный, только ми тебя адски жалко. Ты невыгодный расстраивайся… Не думай, что-нибудь тебя ни один человек малограмотный любит. Плюнь в них. Я тебя люблю, вечно любила да буду любить. Ты единственный, кого ваш покорный слуга могу любить.

– Я тебя как и адски люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского тотализатор выглянула какая-то тетка.

– Рунева, нехрена обниматься, профессия ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, малограмотный оглядываясь да безграмотный делая попытки выпростаться изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, равным образом Саша внезапно рьяно зашептала: – Витенька, моя особа очень-очень хочу, чтоб твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – а приходи, получай всю ночь, по утра… Я умру ноне безо тебя, Витенька…

– Вот тебе да раз! – очумело вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что-то придешь!… – просяще требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления всецело обалделый. Дома симпатия лег держи диванчик равно из головой укутался одеялом. Через минута пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты что-что во секс залез никак не раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще после минута дьявол вылез равно набрал нате телефоне штукенция Ветки.

– Алё? – бегло отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова ко телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равно вмале услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – придирчиво сказал Колесников.

– Служкин, – во мелодия ему сказал Служкин.

Колесников некоторое промежуток времени горько мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я настоящее встретил Руневу. Она Ветки боится равно невыгодный звонит тебе. Она просила передать, ась? ждет тебя теперь возьми ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, который позвонил! Спасибо!

– Да безвыгодный вслед что, – ответил Служкин равно повесил, трубку.

Лишь бы малограмотный изголодаться

После уроков Градусов, из-за угла обличенный Служкиным, сопя, мыл половая принадлежность на кабинете географии, а Служкин не без; отцами обсуждал грозящий поход. Служкин сидел после столом, расстелив пизда собою потрепанную карту. Придвинув стул, неподалёку значительно устроился Бармин. Овечкин да Чебыкин уселись в противность после парту. Деменев притулился сверху подоконнике. Тютин смятенно торчал ради плечом у Служкина равно вместе с ужасом вглядывался на извилистую линию реки.

– Вы давайте однако существенно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во четверик вечером, в ночь во Комарихе пересадка, равным образом поутру наш брат получай станции Гранит.

– Вот она. – Бармин получи карте прижал станцию ногтем, дабы симпатия никак не убежала, наравне таракан.

– От станции накануне реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну да ужотко плывем пяток дней.

– Деревни по части пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А в чем дело? интересного наша сестра в реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу объединение пошевеливайтесь пьесы.

– А погода, пасмурная какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, неграмотный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Викта Сергеевич, вас умеете первую медицинскую подспорье оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками лупилки закрывать.

– Лишь бы отнюдь не соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а дурная – фигня. Порогов бы побольше, завалов затем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог короче на пороге Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов зло запыхтел да начал шибать шваброй стулья.

– А сколько стоит у нас палаток будет? – продолжал испытание Борман.

– Одна получай всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, моя особа посередине сплю, – бегом вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бессчетно ем… – тихомолком шепнул Тютин сверху локатор Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку ваш покорный слуга сегодняшний день на нощь глядя составлю, а ваша сестра будущее зайдите ко ми да перепишите, кому в чем дело? равно почем покупать.

Служкин равным образом предшествующие поколения до этого времени продолжительно обсуждали безвыездно тонкости, после Служкин диктовал наличность снаряжения, таблица вещей равно одежды, высчитывал цены. Все сие момент Градусов сидел держи задней парте да задумчиво возил шваброй во проходе. Наконец деды двинулись для выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, за исключением Градусова, раз как-то скрытно остался Деменев.

– Тора Сергеевич, – блестя глазами, приглушенно спросил он. – А девки? Девки а пока что хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова не без; Большаковой.

– Почему но они мне-то околесица безграмотный сказали? Я равно как обязан относительно их ожидание знать – рассчитывать получай бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равно помощью некоторое пора втолкнул на стойло смущенных Машу да Люську. Увидев Служкина, Люська глядишь чего-то вытаращила глаза, что бы ей перед сего сообщили, в чем дело? Служкин умер равно поуже погребен. Служкин указал девочкам в парту хуй собой.

– Значит, во туризм хотите?… – переспросил он, глядючи получи Машу.

Марина посмотрела нате Служкина равным образом покраснела.

– Чего вас сие против всякого чаяния разохотились?… – риторически спросил Служкин, так Люська оказалась ровно бы врасплох потрясена сим вопросом да удивленно уставилась возьми Машу, будто бы прозрела: «А что сие равно то верно пишущий сии строки такие дуры?…»

– Поход – сие все же ремесло муторное, – передвигая согласно своему столу разные предметы, сказал Служкин. – Придется носить тяжести, тяжко ехать, отдыхать во сыром спальнике, постоянно минута самую малость действовать – назначать палатки, гнать жратву, отскребать котлы во нечувствительный воде… Будет грязно, холодно, неуклонно попадем перед дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши по-над головой нет, горячего ретивое нет, равно всегда невзгоды необходимо проходить самостоятельно. А пишущий сии строки будем не годится ругаться, пьянствовать, равно шишка на ровном месте пусть даже неграмотный попытается как например крохотку после вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – тихо сказала Марина равным образом пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны после этого следовать нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А старики вы отпустят?

– Отпустят, – ультимативно пообещала Маша.

– Меня сейчас отпустили! – автономно заявила Люська.

– А денег получи эту затею у вам хватит?

– Хватит! – немедленно сообщила Люська. – А сколько стоит надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваша милость приключений получай свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – плохо согласилась Маша.

– Ну, в этом случае давайте записывайте.

Служкин вновь начал переводить до этого времени величина похода. Марианна далеко не стала записывать, надеясь сверху Люську, да задумчиво глядела черт знает куда во сторону, дабы отнюдь не завязать знакомство со Служкиным глазами. Служкин диктовал равным образом смотрел держи Машу. Люська пылко строчила на тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 лодка сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то попозже поймешь домашние шифровки? – ядовито спросил Служкин, равным образом Люська, неграмотный поднимая головы, фыркнула, сдув вместе с лица упавшую челку.

– Ну а после списком продуктов завтрашний день придете ко ми вкупе вместе с пацанами, – во дедукция сказал Служкин.

Люська кивнула равным образом начертала: «за жртв зв вместе с пц ко Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равно неожиданно увидел, зачем возьми томишко месте, идеже исключительно который сидели девочки, изо клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равно румяный с злости.

– Витюля Сергеевич, – проскрипел он, – а меня на вояж возьмете?

Служкин неспешно поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь поглядеть Градусову во лицо.

Градусов бедственно занавесил зенки бровями равным образом сумрачно уставился неизвестно куда отдавать вследствие плечо.

– Слушай, Градусов, – от самого сердца произнес Служкин, – а твоя милость что, далеко не помнишь, наравне твоя милость меня целый бадняк доставал? Тебе напомнить, ась? ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая со парты. – Я равным образом приближенно знал, что-то малограмотный возьмете…

Он отпихнул от дороги стул, забросил следовать спину принадлежащий дурацкий мешок со вшестеро замками равно катафотами равным образом сделай так сверху выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, еще распахнувший дверь, остановился на проеме, осторожно покосившись нате Служкина. Служкин, никак не торопясь, вновь закурил.

– Знаешь, днесь у меня нечаянно взыскан судьбой день, – сказал дьявол Градусову. – Поэтому автор этих строк пусто невыгодный хочу огорчать, хоть если бы кто такой сего да заслуживает… Приходи завтрашний день ко ми нераздельно со всеми: получишь личный каталог продуктов.

Уважительная корень на святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед за столом во накриво застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во всегда расстояние пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, по образу черт. Ее лохматые кудряшки испускали дымные лучи в виде лазерных.

– Ты зачем что-то около злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамуся забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… невыгодный понял, – крошечку ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равным образом защипала ракушку пельменя, чисто малограмотный желала выслушивать его оправданий.

– Чего отнюдь не понял-то? Сам по всем вероятиям всё-таки знаешь. Колесников ми во пятницу позвонил, сказал, аюшки? его давно понедельника посылают во командировку во область. А пока на ране аз многогрешный поперлась на магазин, гляжу: дьявол немного погодя из Руневой винище покупает. Да вновь колбаска у него с кармана торчит. Копченая. Я ёбаный колбасы уж годочек неграмотный жрала. В общем, поняла я, что-то Рунева равным образом принимать его любовница.

– Ну равно который твоя милость сделала, рано или поздно их застукала? – прискорбно поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста согласен водяры взяла. Решила ныне нажраться. Пришла домой, как бы дура, вмазала немного, ну да неизвестно почему малограмотный полезло сверху голодняк. Вот, думаю, подо пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы да нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я сегодня равно как один. Будкин Надю не без; Таткой для себя сверху дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, словно по волшебству выхватила откуда-то двум чашки да разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равно сказал:

– Ну, ради состояние здоровья молодых…

Он выпил равно оскалился. Ветка в свой черед опрокинула водку равным образом со слезами для глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе сумме сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И давнёшенько у них?

– Не приставай, совершенно в одинаковой мере безвыгодный буду рассказывать.

– Сейчас-то стрела-змея чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, гез держи допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безграмотный то, что-то возлюбленный от ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, по части пьянке всякое бывает… Обидно то, что такое? дьявол ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а непосредственно планировал, при случае для ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, для меня всякие гадости рассказывал, деньжонки держи нее тратил, время… Да да аз многогрешный в свою очередь хороша. На моих глазах они познакомились, да по мнению всему приметно было, что-нибудь потом сего у него кто-либо завелся, равно девки ми ее описывали единолично ко одному, а ваш покорный слуга однако увидеть малограмотный могла, идиотка…

– Вы, бабы, постоянно такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За цифра верст ямы роете, а подина пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И ась? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что-то делать? Ничего. В магазине они меня безвыгодный видели. Колесников вернется во тяжелый день в качестве кого огурчик, а мы играть в молчанку буду во тряпочку. Я сделано подумала: даже если ему шухер приткнуть либо — либо утихнуть от ним спать, этак он, пожалуй, бессрочно для Руневой уйдет. А куда как моя персона – минуя денег, безо работы, помимо квартиры, ей-ей сызнова со в сопливом возрасте бери шее? И мужика как и тянет – который мне, монашкой населять другими словами фотографировать кого нате улице? Если возлюбленный предварительно этих пор с меня неграмотный ушел, может, равно нисколько неграмотный уйдет. Поваландается не без; ней, перебесится равным образом бросит. Что я, его далеко не знаю?

– А говорила – если бы засечешь, ведь всех повесишь, городок взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли что-нибудь моя особа говорила… Давай снова вмажем.

Они сызнова вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, равным образом Служкин еще был в силах хорошохонько обсудить Веткино рожа – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, безвыгодный грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, почто твоя милость на пирушка но заднице, идеже равно я. Фигня. Выживем, отнюдь не сдохнем.

– В смысле?… – никак не понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, который Надя спит от Будкиным.

– А твоя милость отколь узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо о во всех отношениях этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А так глядишь сызнова неграмотный по сию пору слыхали.

– Не понимаю, зачем Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин на правах Будкин, синь порох особенного.

– Чего весь бабы на нем находят, в таком случае равно возлюбленная нашла.

– А зачем безвыездно во нем находят? Я в свой черед от ним переспала – до этого времени в одинаковой степени ни смоква безграмотный прорубила.

– Ты-то от случая к случаю умудрилась? – уныло удивился Служкин.

– Да стрела-змея невыгодный помню когда… Ты но лично рассказывал, что однако бабы возьми него кидаются. Вот моя особа да заинтересовалась. Пошла ко нему на регулы ну да потрахалась. И ни строка малограмотный допетрила, почему на нем такого.

– Что-то автор этих строк безграмотный слышал вначале этой дивной истории…

– Да совершенно забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, почто вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, по образу говорил Карлсон. Подумаешь, жинка изменила, подумаешь, муж. Не борьба все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг вместе с ними. Я в то время вслед за тебя замуж выйду. У меня Колесников до этих пор семь крат слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – во сарай никак не влезет. И твоя милость равно как отомсти Наде. Пусть знает, выдра, что-то держи ней знать клиновидный далеко не сошелся.

– Да далеко не хочу аз многогрешный мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равно малограмотный считаю, сколько возлюбленная в области отношению ко ми неблаговидно поступила…

– Уж передо мной, Витька, никак не изображай с себя апостола, – настороженно заметила Ветка. – Я-то знаю, экой твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя по-под носом безграмотный разглядел, в духе они спелись. Но быстро ежели лопухнулся, ведь отыграйся вволю, а далеко не стягивание благородного. И нет надобности стесняться, что такое? любовницы доколе невыгодный нашел. У меня также любовника сродясь неграмотный было – так, выродки какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а малограмотный философствовать.

– Ох, Ветка, равно как бы тебе объяснить… – вздохнул дугу Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня весь приблизительно получается, оттого что-нибудь автор безграмотный могу по-другому?… Нет. Я попросту хочу пробывать как бы святой.

– Это аюшки? ж, невыгодный вступать в половые отношения ни от кем? – не таясь спросила Ветка.

– Нет, безграмотный то… – от досадой сказал Служкин.

– Так святые но безвыгодный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а невыгодный всегда святые были монахами. Я да имею на виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я чтобы себя приблизительно определяю святость: сие эпизодически твоя милость никому далеко не являешься залогом счастья равным образом когда-когда тебе шишка на ровном месте безграмотный является залогом счастья, да дабы твоя милость любил людей да сыны Земли тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная беззаветная изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя после задницу, безграмотный по-людски. Ты ми паче скажи популярно: наш брат из тобой почесали иначе говоря что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – неутешительно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или благочестие мешает?

– Дважды корова ты, – обиделся Служкин. – Ничего безграмотный понимаешь.

– А в чем дело? автор этих строк должна понимать?

– Я, Ветка, после этого во девочку влюбился, – обескураженно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни со того ни со этого равно – бац!

– Ну благодаря этому же… Она ми искони нравилась, хотя автор этих строк некогда далеко не определял своего взаимоотношения ко ней. А как-то симпатия снег получи голову попросилась со мной на странствование – ну, аз многогрешный да понял. Это исключительно во кино: увидел – равно влечение поперед гроба. А для самом деле всё-таки постепенно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее во любовницы одолжить решил?

– Господь вместе с тобой! – испугался Служкин. – Она а маленькая! Ей только четырнадцать лет! Я а ее взяв два раза старше!

– Ну равным образом что? У нее, почто ли, пока что нисколько невыгодный прорезалось, alias у тебя, что-нибудь ли, еще отсохло?

У Служкина незначительно искры с ушей безвыгодный посыпались.

– Ветка, моя персона тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, на девочку влюбился! – Ветка наплевательски махнула сигаретой. – Что, твоя девчура окочурится, буде твоя милость не без; кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, эврика предлог интересах воздержания!

– Ну, ми некогда прежде из себя неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто именно только лишь который говорил, – Ветка скорчила рожу равным образом пропищала: – «Никого никак не свершать залогом своего счастья»?… Тебе такое победа привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, ей-ей пишущий эти строки до текущий поры самочки навязываюсь, – а твоя милость следовать какую-то салагу уцепился!…

Служкин ошарашенно поскреб затылок.

– Ну, на общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только нуте взять хоть водку допьем…

В комнате Ветка разобрала софа равно вместе с аппетитом сообщила:

– Еще отродясь мы безвыгодный изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка основные принципы бойко раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентин Служкина получи себя. – Под тобой что перед велосипедом… Ты, Витька, неграмотный думай, сколько чик-чик – равно готово. Ты у меня неотложно подвизаться будешь наравне негр!

И Служкин в сущности работал наравне негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась равным образом корчилась, рычала, орун равным образом материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что-то Служкин на постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, смотри так, гляди тут, – сипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а никак не микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое промежуток времени они упали не без; дивана для пол, равным образом мокрая через пота Ветка, отползая ото Служкина, простонала:

– Если, Витька, автор этих строк пока что крат кончу, ведь лопну…

Они полежали в полу, отдохнули.

– Давай сейчас моя персона тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А так у нас из тобой доколь покамест лишь только потасовка была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки отнюдь не получилось. Сколько симпатия ни трудилась, ась? бы ни выдумывала, синь порох отнюдь не помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя получай фиг… Не вишь – одинокий обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, разумно равно никак не потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А автор этих строк почто поделаю? – несмешно сказал Служкин.

– Ну, далеко не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина по части колену. – Мне не без; тобой равным образом беспричинно было прямо-таки зашибись – чуток во макрокосм безграмотный улетела. В видоизмененный крат однако короче нормально… Только никак не внушай себя ничего.

– А а ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно приближенно оборона себя совершенно знаю. Дома хожу в духе «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – непоколебимо сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, в качестве кого возлюбленная изо меня насильно святого делает.

– Пить должно меньше, – отвлеченно заметила Ветка.

Часть III. Вечное любовь дорог

Первые день

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются со рельса бери рельс, по образу сахар кайфовый рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей из рокотом разъезжаются во стороны. Я гляжу из верхней ступеньки возьми привокзальную место через моря людских голов.

Над вокзалом, после проводами от бусами тарелок-изоляторов, после решетчатыми мостами, ради козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо до самого фиолета отмыто закатом, тот или иной желтым свечением стоит только в круглых цифрах вдали, вслед за Камой.

Хоть времени равно во обрез, пишущий эти строки иду во толпе медленно, в надежде ненароком никак не сколотить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека ваш покорнейший слуга замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки безответно сидят возьми подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены на ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто именно нет слов почто горазд. Марианна да Люська на кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах равным образом сапогах. С Градусовым весь беда. Под свисающей из плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, в ногах – болотники не без; подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка со красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки ровно бы для пирушка собрались, отчичи и дедичи – во колхоз, а Градусов – не вдаваясь в подробности во армию батьки Махно.

– Опаздываете нате пятнадцать минут, – требовательно говорит ми Бармин.

– Думали, решительно отнюдь не придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте близкие сидоры, – велю я. – Дома ни аза отнюдь не забыли?

И тогда раздается буйный крик. Люська закрывает образина руками.

– Я кирза забыла! – Она таращит зенки насквозь пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной всегда мучиться должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг от ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего по поводу нее турне отменять, Витюня Сергеевич! Если симпатия шлепанцы промочит, моя особа ей их получай фиг оторву, с намерением никак не заболела, равно всё-таки дела!

Марианна смеется. Бармин глядит для часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит до самого Градусова, да дьявол бурно пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется от пятого пути Горнозаводского направления!…» – ужасно раскатывается надо вокзалом.

Мы проворно пролетаем выработка равным образом выскакиваем для перрон. Бармин, во вкусе фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут после ним. Я предпоследний: вслед моей задом судорожно сопит да подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на ужас сколько да хватается после рукоять стоп-крана. Отцы со рюкзаками карабкаются нате ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого с птичьего полета втаскивают из-за воротник, следовать рюкзак, следовать уши, из-за волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются от пушечным грохотом. От толчка пишущий сии строки валимся возьми стенку тамбура – электропоезд трогается. Плывет после окнами привокзальная пространство из ларьками, рекламными щитами да разноцветными крышами машин, похожими по прошествии недавнего дождя держи морскую гальку. Деревья перед насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами борзо смеркается. В вагоне включают неоперативный равным образом бледный путешествователь свет. Почти по сию пору лавки пусты, пассажиров чуть было не нет. Слева из-за окнами бледным отливом ведь равно деяние повсюду сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, на правах пулеметы, равно трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы долготно собачатся, распихивая рюкзаки, позднее садятся ходить на карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, равно сажусь возьми ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму равным образом думаю что до том, который ваш покорный слуга по сию пору но вырвался во поход. Пять дней – по мнению меркам города немного. Но объединение меркам природы на текущий продолжительность входят равно жизнь, да смерть, равным образом любовь. Но в соответствии с меркам судьбы сии пятью дней длиннее года, какой моя персона проработал во школе. В сии пятью дней ничто далеко не хорэ отлучать меня с Маши, которую, может, черт, а состоять может, Бог, на облике завуча первого сентября посадил вслед за третью парту во девятом «А». Воз слепого бессилия, тот или иной ваш покорный слуга переволока сообразно улицам города ото на дому для школе равным образом через школы ко дому, застрянет во грязи немощеной дороги вслед за урбанистический заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, на правах лодку, с моей судьбы, благодаря тому что что такое? для реках законы судьбы становятся явлениями природы, а пролечь поперек полосу ливня стократ легче, нежели превозмочь отчаяние.

Я поднимаюсь равным образом иду на вагон. Отцы режутся на дурака сделано вяло, минуя гвалта. Только Градусов, в точности розгами, пылко сечет козырями Чебыкина, что кряхтит равно почесывается. Тютин трет тараньки кулаками. Марианна прикорнула получи плече у Овечкина, который-нибудь малозаметно да ласково приобнял ее сзади. Бармин обостренно смотрит во близкие карточная игра равно задумчиво держит себя следовать нос. Из другого тамбура появляются Люська да Демон. У Деменева всецело ошалелый вид. У Люськи тараньки хитрые равным образом трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре по легкой контузии. Я увещеваю всех обрушиться спать. Все объединение привычке неграмотный желают.

Тогда автор ухожу обратно. Мне тогда работать прежде Комарихи. Станция Дивья, предприятие Парма, платформа Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, пролет Ергач, перегон Теплая Гора. Я жду, автор караулю. И несется мимо неясная, единаче льдистая майская ночь.


Сгорбясь около рюкзаками, стоим на тамбуре. За окном на мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле словно поднебесье прорвало растворяет их на звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – невежество равным образом дождь. В потоке света с тамбура виден лишь только какой-то мел красновато-коричневый ракурс да голая ветка, отбрасывающая сверху него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – из-за ними. Дождь зараз ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, даже если Тютин молчит. Значит, в сущности худо.

Цепочкой пришибленно бредем по мнению перрончику мимо вокзала почти горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа для светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее обильно пространство, низом расчерченное блестящими рельсами. Вдали неясно громоздится какой-то эшелон, светлеет вершина непохожий электрички, дожидающейся работа на тупике. Туда да идем.

Я запихиваю школьников на незначащий равно беспросветный тьма от раскрытыми дверями, а Градусову, который-нибудь ми в особенности подозрителен, говорю:

– Градусов, кроме вещей в выход! Пойдешь со мной вслед за билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает с вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое да особенно глубокое, что-то штрека. Такую кассу дозволительно раздеть просто-напросто силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор сих строк из Градусовым выходим для улицу равным образом по путей пошли ко себе. Я бери поторапливайся пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов недалече водонапорки для нам вываливаются пятеро пьяных парней ориентировочно мой возраста. Водан пей — не хочу меня из-за рукав, противоположный цапает Градусова после шиворот.

– Мужики, сос деньгами, – проницательно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – немедленно орет Градусов.

Не успеваю моя особа равным образом чирикнуть, что Градусов врезает кулаком на очи тому, который держал его следовать шкирку. Все мои кишки обрываются да шлепаются возьми днище живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется сражение держи Калке!… Удар во мясорубка откидывает Градусова получи меня. Градусов кидается бери врага. В намного недолгий час моя особа успеваю надергать свою руку, заимствовать Градусова сейчас на полете да создать во другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу ради ним.

Матерясь равно осекаясь относительно шпалы, ребята преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вам во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы вместе с Градусовым тормозим исключительно у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они после этого без дальних разговоров всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим относительно сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Марианна гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, с намерением неплохо получилось… – страстно шепчет Люська.

– Дура, сколько ли? – спрашивает Маша.

Меня постоянно до этих пор колотит за встречи не без; комарихинскими алкашами. Мне должно чем-то одолжить мысли, руки, дабы безграмотный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной значительнее безвыгодный успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Водан всего Демон остается на стороне. Он развалился получай скамейке равным образом положил лапти получай соседнее сиденье.

– Что, закусывание на дому забыл? – спрашиваю я.

– А-а, лень накоплять было… – небыстро отвечает Демон.

Я невыразительно гляжу в приманка бутерброды. Все жуют. У меня во ушах постоянно единаче звучит: «Вычислим вы во электричке!…» Кусок во хайло неграмотный лезет. Я пододвигаю свою стол Демону:

– Лопай. От своих-то малограмотный дождешься, чтоб поделились…

Я иду на инструмент курить. Там сделано есть смысл да курит Градусов.

– Чего никак не ешь? – спрашиваю я.

– Мне сблевать охота, какая еда…

Вот ужак малограмотный ожидал через Градусова этакий ранимости. Мы молчим.

– А все же у меня, победитель Сергеевич, панга со собой был… – предисловий говорит Градусов. – Если бы вас меня далеко не оттащили, ваш покорнейший слуга бы согласно правилам того козла пырнул… Ничего сейчас никак не соображал…

Я малограмотный знаю, веровать ли Градусову. В четырнадцать парение всё-таки крутые.

– А кабы они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми лещадь горло. Почему спокон века черт знает что отлучает меня с Маши? То одно, ведь другое, вишь об эту пору – страх.

– Я пойду между тем ко первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь вместе с ними, они равно отвалят, ниже равным образом далеко не сунутся… Все непропорционально нам получай запасном пути единаче двойка часа торчать…

– Я вместе с тобой, – врасплох на себя говорю я.

Мы выпрыгиваем по-под моросит да форвард для головному вагону, усаживаемся держи ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, в чем дело? взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вас во всякое время подляны делал, тогда незначительно драку никак не устроил… А ваш покорный слуга вы лишь только первые полгода ненавидел, а после уж нет… Только застопорить малограмотный мог… Я равно во поход-то напросился через вас, с целью вы в этом месте помогать… Мне опять-таки компания-то каста отнюдь малограмотный нравится, чмошные все, особенно буква Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, же автор этих строк синь порох далеко не сказал. – Не верите… – горестно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску бери стене равно беспричинно достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас в досаду вам!…

Он отвинчивает колпачок равно пьет с горлышка. Я безграмотный гляжу для него. Он заново пьет. Потом переводит сердце равно глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я также нажрусь.

Градусов темно смотрит получи меня, ухмыляется равно протягивает фляжку. Я прикладываюсь равно возвращаю ее.

– Вы серьезно? – не без; некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А моя персона чувствую, что такое? ваш покорный слуга очень устал. Устал ото долгого учебного года, через города, да с похода как и ранее устал. Устал ото Маши, ото Градусова, через комарихинских алкашей, с себя. Устал ото страха, ото любви, через жизни. Устал с своих разочарований да с своих надежд, устал ото своей непорядочности да через своей порядочности. А-а, сматывайся постоянно для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь бери скамейке. Господи, как бы мы семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего неграмотный помню, ни ложки невыгодный понимаю. Кошмар, сколько со мною! Я до сей времени пьяный, же сделано маюсь от похмелья. Сердце зашкаливает, дух на останки вставлена сикось-накось, палящий чертогон жжет мозги. Мимо меня объединение проходу вагона Бармин равным образом Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь во рюкзачище и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, по образу парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, как бы цветы, тянутся руки. Я валюсь бери них, в духе телефонная трубка для рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают интрузив Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равно течет прочь.

Узкая тропочка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная наказание станция, затонувшая на дожде равно тьме, наравне Атлантида. Табуном автор бредем чрез рельсы для вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная да запертая хибара. Борман плюет сверху крепость да сбрасывает заплечный мешок во грязь. Все поступают по части его примеру, после натягивают бери головы капюшоны да садятся для завалинку около облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, дабы ситничёк освежил башку. – Так пойдем отпустило ко реке. До нее ото станции…

– От который-нибудь станции? – сумрачно спрашивает Борман.

– От Гранита, – безропотно даю голову на отрез я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман да носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся свыше табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья в дальнейшем Гранита, – нерадостно поясняет Овечкин. – Проспали наш брат Гранит по поводу вас, алкашей…

Трясущимися руками автор этих строк достаю сигарету.

– Что, пишущий эти строки чрезвычайно напился?… – стеснительно спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин да начинает хихикать. – К нам пришли равным образом спросили: безграмотный наши ли тама туристы? Мы говорим: наверное, сие отечественный руководитель. Вы из Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез подо скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость бежим поджимал, цеплялся после все, ржал. Потом бухнулся ко Машке держи лавку, обнял ее, сказал, что такое? возлюбленная однако в равной степени короче твоей женой, да уснул.

Мне свербит залезть на только баллон равно выбросить из сердца себя на мореплавательный пучине, вроде песочник Хоттабыч.

– Короче, наша сестра тебя вслед пьянку свергли изо начальников, – за неволю информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники невыгодный нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так что такое? твоя милость нам сильнее безвыгодный командир, равным образом вызывать наша сестра тебя будем без труда Географ. А целое вопросы станем разрешать сами.

– О-ох… – стону автор этих строк и, нахлобучивая кепку, ухожу нет слов тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас ваш покорный слуга хочу спать. Я озираюсь, подыскивая луг для того ночлега. Невдалеке мы вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое бог дымно пучится по-над головой. Тускло футляр далеко единый светлофиолетовый семафор. Неприглядная, помимо единой искры станица Семичеловечья в области слякоти соскальзывает внизу вместе с косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром руки чешутся из северного горизонта, в духе повсюду изо щели перед дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся получай фоне давно беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались на дождевики равно штормовки, а основа жизни постоянно в равной степени течет объединение головам, по части плечам, соответственно коленям. Дождь метет по мнению перрону, бренчит сверху брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, уснуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, перспектива вот тьме, ни одна собака далеко не поможет, равным образом распорядитель – гад.


Раннее утро. Мы спим в дощатом настиле подина навесом лесопилки. Мы залезли во спальники, прижались товарищ для другу равным образом укрылись с птичьего полета полиэтиленовым тентом. Голубое поднебесье нечетко светится чрез запотевший с дыхания полиэтилен.

Нам тепло, примерно равно тесно. Спящий подле Тютин лежит в некоторой мере для мне, до некоторой степени сверху Чебыкине. Я сдвигаю не без; себя свою половину Тютина да вылезаю наружу.

Над гуртом наглядно равно тихо. Вдалеке у ветхого забора получай окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие до текущий поры спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная пятно затвердела так, что-нибудь никак не продавливается сапогом. Воздух пахнет вплавь да остывшими дорогами.

Я усаживаюсь возьми комелек рядышком от Машей да закуриваю, ровно любуясь ею. Похмелья почитай нет. Марина молчит.

– Зачем вас за день до напились, Витюся Сергеевич? – наконец-то спрашивает она, же моя персона отнюдь не отвечаю. Сам невыгодный знаю зачем. Так.

Мы от Машей не проронив ни звука глядим получи спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, как бы прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые полумгла красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, острог равным образом ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются вслед деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся ко горизонту великие дали тайги.

– Викторка Сергеевич, – политично говорит Маша, – а вам помните, сколько вас минувшее пацаны сказали?

– Это зачем свергли меня? Помню. И ужас сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равно на школе накомандовался.

Мария смотрит держи меня в одно красота время странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, равно плывите, в качестве кого хотите.

Я в свое удовольствие подмигиваю Маше.

– Вы не ведь — не то врете, или — или ошибаетесь, – не по-детски говорит Маша.

Я закуриваю равно малограмотный отвечаю. Все-таки Мария – до этих пор девочка, пусть себя на здоровье красивая равно умная, а сызнова девочка. Мне безграмотный изловчиться вдолбить ей то, накануне зачем самостоятельно моя персона добрался вместе с содранной кожей. Я знаю, который посоветовать ничему нельзя. Можно стоить примером, равным образом между тем те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако копировать своими руками ми безвыгодный советую. А позволительно без затей выставить во такие условия, идеже равным образом минус пояснений довольно ясно, во вкусе а делать. Конечно, пишущий эти строки откачаю, если бы кто такой утонет, же гляди захлебываться дьявол бросьте по-настоящему.

И жаль, что-то для того отцов, в целях Маши мы остаюсь все же учителем изо школы. Значит, объединение их мнению, моя персона принуждён впутаться сверху ящичек и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся всего только получи и распишись то, воеже сколотить от дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, прежде нас со Машей начинают долетать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю автор этих строк Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равным образом поучительно, – держу пари ваш покорный слуга да иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равным образом вставали!

– Надо решать, а отнюдь не базарить, – замечает Овечкин.

– Домой нужно ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад получи Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – экономно вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, несомненно да наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – неграмотный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, узнать у Географа, идеже кушать реченька покороче, правда да помчаться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, да малограмотный опоздаем…

– На хрена путешествовать до сейте поры куда!… – пугается Демон. – Уйдем следовать деревню, поставим палатку, однако сожрем, выпьем – да домой!

– Чего вам орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – настороженно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился спирт вчера… У меня бизнес-папка также перво-наперво напьется, а в дальнейшем до сей времени починит, лучше, нежели было.

– Нет, разрешать будем сами, – решительно заявляет Овечкин.

– А позволительно автор этих строк формулировка внесу? – зычно спрашиваю аз многогрешный равно вылезаю сверху плаха лесопилки. Отцы мнительно затихают.

– По карте на десяти километрах ото Семичеловечьей течет реченька Поныш. Она впадает на Ледяную в духе присест в противоречие Гранита. Давайте поплывем в соответствии с ней, а закончим план во деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость нисколько безвыгодный намудрил? – нетвердо спрашивает Борман.

– Чтобы мы напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза автор договариваюсь вместе с водилой, почто следовать литр спирт довезет нас поперед Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, как кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек ваш покорнейший слуга сажаю во кабину, а предки привязывают рюкзаки сверху площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая болото струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая после на вывеску длинненький повозка вместе с рогами, ворошащий причина получи лафете.

Щебневая шоссе фартит непосредственно сообразно увалам. Нас валяет не без; боку получай край равным образом подбрасывает. Мы цепляемся кореш после друга. Тютин рядом толчке пинает себя коленом во скулу да лезет во пасть грязным пальцем шмалять зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равно грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, праотцовский ельник, на толще которого беспричинно проскакивают белые ниточки берез. Снег во нем всего только начал сходить, равным образом наст местами изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дрова оброс бурой пеной изо плесени. Проселки, в качестве кого выстрелы, нечаянно хлопают в соответствии с глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги с жердей на будущих стогов. А подчас получи и распишись плече кряжа пан расступается, равно наша сестра видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, равно надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец позже очередного поворота внизу перед склоном взблескивает извив реки. Большая проплешина вырубки, весь заросшая мелкими березками, вполоборота сползает с дороги ко берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя в занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки да лезу на кабину.

– Ты у них учитель, аюшки? ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я также на школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то минута хочешь снова чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И возлюбленный внезапно протягивает ми наоборот одну бутылку. – Держи. Вам почитай возлюбленная нужнее будет.

– Спасибо… – огорошенно уверен я.


Поныш, кой в летнее время был шириною едва-едва ли на двадцать шагов, не откладывая разлился так, аюшки? затопил ельник получай противоположном берегу до коих пор до черта глаз. Весна выдалась поздняя равно дружная. Талые воды со склонов гор, изо урочищ хлынули сплошным потоком. Этот сель высунув язык нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха равным образом дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная испарина тянулась объединение быстротоку, сбивалась во комья надо водоворотами. Поныш был мутным, что самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а принадлежности разбросаны середь чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, безнадежно бродят сообразно берегу, таща близкие шмотье в таком случае во одну кучу, ведь во другую. Управляемся влегкую следовать один не без; половиной часа.

– А нынче нужно жерди для того каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей толпой да злобно курят. Я двусмысленно насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое понемногу перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому шагать из-за жердями. Наконец изо кучи раком зараньше сверху четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня балта и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается со охапкой тоненьких сосенок.

– Это чрезвычайно хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай по новой вслед за дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят на сторону и, отвернувшись, усаживаются держи берег. Отцы лежат. Я не проронив слова курю. Тютин на некотором расстоянии достаточно на кустах, что олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть крепь хорэ изо тонких жердей. Но учтите: аз многогрешный предупреждал, почто они могут сломаться.

Я объясняю, в духе строится катамаран. Показываю, в качестве кого насыщать гондолы. Всем мгновенно кажется, что такое? сие самое легкое. Градусов, Демон равным образом Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех объединение голове. Что ж, пускай качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все со мрачным предчувствием смотрят возьми меня, обступив амфитеатром да засунув рычаги на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может взглядывать вечно сверху три движимость на мире: для курящийся огонь, получай ниспадающий плевочек равным образом получай чужую работу.

Борман, горестно кряхтя, присаживается для корточки да равным образом берется после веревки. Нехотя ко нему присоединяется страдающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равным образом Тютин по старинке лежат во березках.

Катамаран положим равным образом медленно, однако строится. К шаткой раме изо тонких жердей я приматываем хорошо гондолы – в области двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом еще слаженно спускаем свое шхуна бери воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне также единодержавно мальчоня плавал-плавал получай дутый лодке да утонул, – бесшумно говорит Тютин.

Все продолжаться замолкают.

– Бивень, – напоследках говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – по правую руку получай корме.

Справа держи корме – сие поприще командира. Отцам а неизвестно почему кажется, зачем места получи корме – чуханские, а смотри барские места всего получи носу. Градусов падает лицом вниз держи влагалище правой гондолы, обхватывает его руками да орет, зачем во всех отношениях сокрушит пилораму. Чебыкин равным образом Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, на срок градусовский джимы наудачу малограмотный заезжает ему подо дых. Тютин укладывается сверху землю фасом долу равным образом молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают следовать бежим на небо и земля стороны Градусова, Борман души равно серьезно пришнуровывается получи женщина левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое бебехи вслед задом Бормана. Потом пара для пару они все же отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин юрко занимает правое носовое место, а Овечкин – поле из-за задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равным образом Демона да начинает присоединять через катамарана накрепко пришнурованный для каркасу рюкзачище Чебыкина. Все снова оттаскивают Градусова равным образом кричат ему, что-нибудь алкаши сидят бери корме равно безграмотный рыпаются, как-то Географ. Градусов жутко плюет получай заплечный мешок Чебыкина равно ну в чем дело? ж получи и распишись корму. Я помогаю расположиться девочкам – Люське под Градусовым, а Маше хуй собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равно видит, который ему осталось полоса просто-напросто посередине катамарана. Надо исключительно выбрать, идеже разоряться – направо либо — либо слева. Тютин беретка весло, забирается зачем-то бери бугорок равно веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, не без; какой-либо щипанцы ему полноте выигрышно загребать. Выясняется, ась? удобнее со левой. Он укладывает родной рюкзачишко получи и распишись левую гондолу. Градусов грозится, который если бы увидит пизда собою понималка Жертвы, ведь за единый вздох раскроит его нате фиг. Тютин, вздыхая, молча переползает для правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно следовать ради дровами нате обед.

Отцы словно вкопанный сидят на березках – злые равным образом молчаливые. Курят.

– Пацаны… – скучно просит Люська. – Чего ваша милость равно как эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, аюшки? ли? Вон Демон пусть себе идет!

– Я безвыгодный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты что мехграбли приманка суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я как и ногу стер! Ну да что?

– Нога – безграмотный рука, ею лом малограмотный рубить.

Свара разгорается из новой страстью. Вскоре сейчас постоянно орут, бьют себя на грудь, швыряют побратим другу клевец равно размахивают увечьями. Тютин ступень за ступенью откочевывает ко кустам.

– Витюся Сергеевич, – изнеможденно говорит Маша. – Вы а видите – никакого костра они неграмотный сделают… Может, приткнуть легко перекус?

– Во-первых, – гарантирую я, – они уж всегда сожрали, что-то взяли с дома…

– Я неграмотный сожрала, – бегом вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, пошли во цех равным образом слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – безапелляционно говорит Маша. – Делить – таково нате всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся уразуметь меня, а прямо поверь. Потом самоё увидишь, что такое? моя особа окажусь прав.

Мария огорошенно молчит.

– Да верит симпатия вам, только лишь выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих отвал на лесочек да в дальнейшем съедаем Люськины бутерброды, вафли равным образом чипсы. Когда посредством получас автор сих строк возвращаемся, деды во живописных позах нахмуренно лежат нате берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равным образом носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равным образом сгибаю ее подковой.

– Это отнюдь не дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины чтобы костра? Где перекладина? Где котлы из водой? Где огонь?

Отцы неграмотный отвечают.

– В общем, так, – подвожу плод я. – Чтобы разыскать район на ночевки, автор выплываем лично сейчас. Позавтракаем да пообедаем во ужин.

И чисто автор плывем. Я в такой мере век ждал, нет-нет да и но смогу вбухнуть реальное суть на сии простые слова: наша сестра плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей моя особа ощущаю влажную холодок воздуха. От каждого гребка возьми желтой воде закручиваются двум воронки, равно тканье их напоминает горельеф ионической капители. Когти тоски, сколько целешенький годочек ржавели на моей душе, полегоньку разжимаются. Мне кажется, что такое? в узловой раз из-за долгое сезон ваш покорный слуга двигаюсь в области дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы беспричинно забыли, что такое? они голодные да уставшие. Они ошалели через того, в чем дело? со всей серьезностью плывут согласно настоящей речке во настоящей тайге. Они несуразно гребут на непохожие стороны равным образом гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш впопыхах катится средь ельников – блестящая, янтарная с заката линия в среде двух черных, высоких заборов. Над обильно игра стоит свеч гвалт – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас абсолютно рядом – по малой мере веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил до сей времени краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты равным образом плавники облаков. Дикий, цвета кармина окраина неба дымно равно безотчетно глядит нате нас бездонным водоворотом солнца. Надувная плошечка равным образом ладонь человечков получай ней – посредь грозного таежного океана. Это наравне панга у горла, во вкусе первая любовь, по образу последние стихи.

– Географ, а что-то сие тама впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – от надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге ты да я несемся вперед. И вишь через поворота насупротив нам равно наверх лезут каменные стены. Ельник оттягивается во сторону, в качестве кого штора.

Не легко огромная, а безумно огромная скала, во вкусе гребенный ящер на траве, лежит держи левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин продолжительно свистит ото ужаса сиречь через восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись в каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по-под которого летит Поныш, громоздятся двум кривых утеса. Левый на расколот получай три зубца, а невинный расщеплен сверху четыре. И посредь утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая получи конце, узкая щербатая вышка – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, нунатак Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям подо ребра.

Поныш затягивает нас перед скалу. Мы складно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов можно представить потрескивают перед давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, равно как орудийные стволы с амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с высоты птичьего полета деревьев. И пока что языки каменных осыпей, да груды валежника на теснинах, равным образом покойница земная твердь монолита ради ветвями засохших елок. А в области гребню сверху страшной высоте – каемка сосновых крон, алых через заката.

И снег для голову Борман начинает орать, лихорадочно дергая веслом. Я роняю мнение со вершин для реку. Волосы сотрясаясь прокатываются в соответствии с моей голове. Поныш почти скалой будто бы спотыкается по части длинную плиту наперекор русла равно летит кувырком. Блестящий слив скатывается в соответствии с плоскости плиты и, во вкусе нож, вонзается во бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот бочком заходит во струю. Через минута нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – тактично вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись вспять равно носками ботильон закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит через напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово уродина встречь препятствию. Мне кажется, что-нибудь во спине у меня через натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся на слепящее бери закате поверхность потока да на опора ухаем ниже за сливу.

Белое кипение проглатывает Бормана равным образом Чебыкина, после Демона равным образом Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом инда насквозь лавинообразный гроханье воды пишущий эти строки слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а шипучий квакало катится сквозь Тютина равно расшибается в отношении коленки Маши равным образом Люськи. Словно получив пинок, сырой плот вылетает с порога, чуть-чуть всего чиркнувшего нас со Градусовым объединение сапогам.

И шелковица мы вижу, в духе Тютин внезапно начинает медлительно предаваться во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются едва пугающей величины глазищи равно маленький, вплотную немногословный рот. Каркас разломился лично посередине, идеже стыкуются двум туман гондол – ведь вкушать подина Тютиным. И сегодня плот неторопливо разделяется в двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська да Овечкин сразу вцепляются на Тютина, что торчит с каркаса уж за пояс, на правах Ивася Коровий Сын изо неочищенный земли. Теперь Тютин – единственное связующее составная часть посредь двумя половинками нашего катамарана. Он висит в ряду ними согласно штучка на воде, во вкусе амбарный замочек в среде створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась одновременно затем Семичеловечьей, подина ее левым плечом. Озверев ото передряг, деды выволакивают торнадо в взморье равно набрасываются в работу, будто сказочные молодцы. Вмиг образуется отряд – кострище, возвышение рюкзаков да палатка, гигантский десятиместный шатер. Не переодеваясь, деды мчатся ради дровами да вследствие не уходите еще возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов спереди всех, выпучив зеницы равно оскалившись, фортуна улыбается огромадное бревно, вспахивая им землю, наравне плугом. Стараясь ждать вплоть до темноты, разжигаем костер, развешиваем получай просушку одежду, рубим дрова, вяжем небывалый коробка про катамарана.

Закат стекает ко горизонту, да по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей до этих пор освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу бери другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе чисто плавают призраки – во вкусе тени, отслоившиеся через вещей. В насыщенной синеве неба по-над хищными елками с выражением зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь на нашем лагере исподволь стягивается для костру. Девочки чистят картошку для ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной про просушки одеждой, в качестве кого огородные пугала. С ветвей березы для краю поляны, наравне паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой убивец получи и распишись моего слуга свое паршивое шмотье повесил? – орет через березы Градусов. На фоне звездного неба, наравне птицы, пролетают штанишки да свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, аюшки? для лицу, для рукам словно бы прикасается тонкая, фригидная паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша лужайка похожа получай остров, всплывающий изо пучины мрака к истоку для луне. Огонь ведь стелется сообразно углям, в таком случае около ветром из реки обостренно топорщится на непохожие стороны равным образом дрожит. При сполохах с окружающей черноты, в духе морды любопытных лесных страшилищ, высовываются беспричинно так березовые рога, так усы тальника, в таком случае вынюхивающий носище пня, ведь насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая по-над нашей поляной, во плещущем свете костра похожа получай занавес изо багрового бархата, тот или иной почти ветром величественно колыхается, опадает равно паки вспучивается.

На вечеря автор сих строк тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы также вертятся около котлов, так подкладывают дрова, так просовывают ложку, ради попробовать. Градусов лупит всех по части рукам, согласно затылкам поварешкой равно командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас на правах помогу сапогом в области зубам, всю пенсию возьми стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость аюшки? за костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, крайний присест говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – по мнению башке тебе треснуть, смотри зачем!… Митрофанова, какого фиг картошку этак порядочно порезала? В глотка неграмотный влезает!…

– Т-що тебе далеко не нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, ну да чтоб далеко не влезло? Орешь, на правах потерпевший…

Наконец равно картошка, да думаю готовы. Их ставят держи землю. Мария от поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, синь порох невыгодный получит, – определённо говорит ему Мария равным образом первым накладывает Тютину.

Но фракционный звук ложек нечаянно аллегро замедляется. Картошка пересолена круглым счетом круто, что-то у меня трещит во щеках.

– Хто, хаты, солил, опричь меня? – хрипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – вместе с достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, после недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но только лишь одну ложку.

– И пишущий эти строки ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камышек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – грустно спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, во вкусе ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, еле безграмотный плачет. – Ты но во кустах ползал, бебехи свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, тут же равным образом посолил.

– Нет уж, – категорично заявляю моя персона равным образом отставляю тарелку. – Лучше состоять теперь голодным, нежели завтрашний день холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные отчичи и дедичи отставляют тарелки. Однако Градусов вместе с после бери висках настоятельно давится картошкой.

– Если до этих пор возьми хоть едва съем – как следует проблююсь, – хрипит некто и, в духе бистури во сердце, втыкает ложку во рот. Мгновение спирт сидит зажмурившись, вместе с полной пастью. Потом закрывает ладонью жевало равным образом мчится на кусты. Возвращается спирт бледный, получи и распишись дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой изо котла чаю равно делает распутный глоток. Тотчас его тараньки вывинчиваются изо орбит, равным образом дьявол ещё улетает во кусты.

– Смотреть надо, с какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь дружище нате друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через повремени дьявол приносит большую гидроемкость вместе с водкой равным образом бутылку вина.

– Для девок, – приближённо поясняет он. – Небось водку они вдрызг отнюдь не станут…

Люська визжит равным образом хлопает во ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, следовательно несчастный, чистый как слеза Градусов.

– За что такое? выпьем? – разлив, заботливо интересуется Борман.

– Давайте после Географа, – за прекрасные глаза предлагает Чебыкин. – Что безграмотный насвистел равным образом со всей серьезностью взял нас во поход.

– И чтоб ваш брат его во командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, а на командиры его отнюдь не вернем, – точно ограничивает Борман, да наш брат выпиваем.

– Дак который ж о ту пору у нас командир? – спроста спрашивает Люська.

– А бери фиг дьявол нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы до сей времени – командиры! – презрительно заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, постоянно командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ага невыгодный жрали ни во обед, ни на ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – словно по волшебству предлагает Люська.

Демон уязвленно убирает руку не без; Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, моя особа никак не умею…

– Тогда давайте Деменева, – в два счета меняет заключение Люська.

– Куда, для хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему но всегда пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – прочно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, аюшки? – начальник у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо а кому-то предлагать!

– Я хочу бытийствовать командиром, – невзыскательно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются после животы, валятся со бревен. Марина хохочет в такой мере звонко, что-то отзывается отголосок сверху Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда однако отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня надлежит командиром.

– Тебя? – разом удивляются все.

– А кого но еще? Вас, в чем дело? ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты однако срок галдеть будешь, – несмело добавляет Тютин.

– Я?! Да при случае аз многогрешный орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается со Тютиным Маша.

– Чего гадать, безраздельно Борман да остался изо нормальных, – без затей решает проблему Чебыкин.

– Уж когда невыгодный Виктора Сергеевича, так Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет на костер. – Ну ладно! Ну равно выбирайте себя Бормана, коли такие пробитые! Только ми спирт невыгодный начальник! Я ему повиноваться никак не буду!

– Да да фиг вместе с тобой, – тихонько говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят во костерок дрова, летят на кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит да кружится подсолнечная на моей голове, летит время.

– Я снова ни в жизнь столько малограмотный пил!… Я до этих пор отродясь таким пьяным далеко не был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, от случая к случаю у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я сначала ввек ее никак не пробовала…

– А пишущий эти строки равно пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды в дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – осуждающе одергивает ее Маша.

– У нас во деревне во прошлом году безраздельно мальчуган напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, если некто сразу затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина во палатку. Оттуда непродолжительно до сего поры доносится пение, же далее стихает.

Следующей приходит ряд увлекшегося Чебыкина.

– Что-то автор сейчас напился где-то эротично… – бормочет он, осоловев.

По циклоп спирт в свою очередь уходит во палатку да лишше малограмотный возвращается.

Вскоре с компании откалывается Градусов. Какое-то срок возлюбленный нечто ожесточенно втолковывает пню в поляне, позже по отношению ко всему исчезает. Через высшая оценка минут изо кустов доносится всемогущий храп. Мы вместе с Борманом шагом марш туда. Градусов спит бери земле, мотня его расстегнута. Называется, погрузился на сон, безграмотный надев кальсон. Вдвоем из Борманом ты да я штабелируем Градусова со Тютиным равным образом Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается накачать Люську со какими-то темными целями. Он весь подливает ей равно себе. Люська хлещет водку равно только лишь румянится, а Демон вместе с оловянными глазами сделано раскачивается до кругу. Борман вслед за шиворот ставит его получи и распишись сматываем удочки да нацеливает возьми палатку. Демон вместе с трудом, же попадает туда. Доносится его приторный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас как бы дам во пилораму – короче тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська эффектно глядит в Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят на лес. Я остаюсь не без; Машей равно Овечкиным. Краем глазищи автор этих строк вижу, в духе Овечкин осторожный беретик во щипанцы Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке да отправляюсь сверху прибрежье Поныша.

Я сижу получай берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю бери утопленный лес, держи туманную через луны реку, держи скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает грохот порога, разломившего выше- катамаран. Все высота поднебесная надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная трабл сосет душу. В голове важно исключительно одно: Маша… Маша… Маша… Я подшофе утопиться ото того, что-то настоль неравен не без; ней. Я вплоть до хрипа на дойки завидую без дальних слов Овечкину. Я допиваю водку равным образом сообразно топкому берегу лезу умываться. Я бросаю на штифты холодную, тяжелую воду, а позднее погружаю на нее ряшка да руки. Пусть устье смоет мои желания, по образу грязь. Разве ваш покорный слуга малограмотный обрел того, что такое? хотел?

Я возвращаюсь бери поляну да лезу во палатку, холодную равным образом темную.

– Витюся Сергеевич, а в чем дело? грядущее делаем? – вполголоса спрашивает Борман.

– До обеда лезем сверху Семичеловечью, затем – плывем…

– Может, отнюдь не полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – решительно говорю я. – Иначе к чему на экспедиция идти?

– Ну, как бы скажете. А автор этих строк смотри дежурных для будущее забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все одинаково пишущий эти строки первым проснусь.

– Тогда держите во напарники Градуса, однажды вас такие друганы…

В палатку залезают Марина вместе с Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются по мнению своим местам. Машино полоса – посередь мной да Люськой. Я преднамеренно лег так, ради застраховать собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я бесшумно протягиваю руку. Марина ложится сверху нее. С один момент симпатия лежит неподвижно, ровно ждет, зачем моя особа руку вытащу. За эту побудь на месте не без; меня сходит семь потов.

Потом Мария поворачивается ко ми задом равным образом устраивается держи моей руке поудобнее. Я беззвучно обнимаю Машу равным образом прижимаю для себе. Затем ладошка моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу на макушку.

И глядишь во тютинском спальнике ровно взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – без удержу тарахтит Тютин да спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое момент надо нами в области инерции висит тишина, а далее равно я, да Борман, равно Овечкин вместе разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка ничтожно клюет меня на ладонь. Мы ржем давно кашля, предварительно хрипа. Тютин дрыхнет как и прежде безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая олигодон здесь любовь? – равно поворачиваюсь ко Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, кажется всю воробьиная ночь провисел во петле. Еще никак не открыв глаза, моя особа вслушиваюсь на себя равным образом ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, в духе а ми плохо…

Все пока что спят. Я вываливаюсь с палатки получи улицу. Холодно, по образу на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, словно бы утес дрожала с стужи, нет-нет да и застыла. Над затопленным лесом острог полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено по-над головой.

По нашему лагерю чисто проскакали монголо-татары. Все багаж разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках игра стоит свеч вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду для кострищу да усаживаюсь бери сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, как укоряет: дурак, что-то ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает расплетаться колоссальный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего безвыгодный позывает делать.

Похмелье, плохая мокропогодица – они малограмотный исключительно во моем теле, безвыгодный только лишь на природе. Они на душе моей. Это у души трясутся пакши равно подгибаются ноги. Это у нее смутно на голове равным образом ее тошнит. Это во ней отлично слякоть равным образом прохлада лижет кости. А сам по себе автор – сие целый ряд разок порванная равно целый ряд единожды связанная, истрепанная равным образом ветхая линь воли. И ми стыдно, ась? за день до буква бичева который раз лопнула.

Мне побойтесь бога на пороге Машей, сколько мы быль распустил руки. Ведь симпатия девочка, сызнова почитай ребенок, а ваш покорнейший слуга вдвойне в отцы годится ее равно сам-десят искушеннее, на сто однова равнодушнее равно во тысячу единожды хитрее. Для нее, примерной ученицы, моя персона малограмотный парень, неграмотный ухажер. Я – учитель. А бери самом деле ваш покорнейший слуга – скот. Я могу выхлопотать с нее всего. Это несложно. Но в чем дело? мы дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, кой ваш покорнейший слуга допер аж сюда?… Куда мы лезу? Маша, пардон меня…

Мне неловко на пороге Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему отойди получи и распишись хромоногий кобыле. Пусть медянка простит меня Овечкин. Хоть бы симпатия ни плошки далеко не заметил!… Я пуще никак не буду.

Мне зазорно предварительно отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их ото девочек – мол, удерживать себя на руках никак не умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои лупилки искони поуже видят прислоненную для противоположному бревну открытую бутылку. В ней клюковка водки возьми рябине. Есть шнапс сверху рябине – значит, убирать Бог получай небе. Я беру бутылку равным образом пью изо нее. Потом аз многогрешный начинаю обучаться делами. Мир беспощаден. Помощи поджидать неоткуда. Мне даже если Градусов далеко не помогает, хотя, среди прочим, возлюбленный теперича как и дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле равным образом иду споласкивать котлы. Потом ворошу мешки из продуктами да начинаю разбираться катеху возьми завтрак. Конечно, среди делом далеко не забываю да по отношению бутылке. Когда возлюбленная иссякает, фриштых готов. Я трясу багор палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши вяще нет. Я никого нет далеко не люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается для торчащим по-над обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – поочередный ухо кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, до самого горизонта, разливается перспектива тайги. Тайга туманно-голубая, возлюбленная поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И не тут-то было ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, экстазно озираясь.

Прямо пред нами слабо поднимается хуже некуда велиар Чертового Пальца. Кажется, некто вырастает напрямик изо недр ископаемой перми, с погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, что вставшая встоячую кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, необычайный лицезрение через опущенные каменные веки.

– Фу, что смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только безвыгодный звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает во одном с ущелий. Остальные неизвестно почему медлят. Неожиданно Чебыкин показывается сверху одном изо зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет некто да машет руками.

– Слезай немедленно!… – вместе во ужасе кричат Мария да Люська.

Но Чебыкин, порядочно хохоча, карабкается дальше, исчезает из-за выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая объединение скалам, как бы муха. С ледяным на шару на животе автор слежу после его передвижением. Я боюсь даже если вздрогнуть, чисто сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, стихийно сдавливая кулаки равно напрягая мышцы. Люська закрывает мурло ладонями. Я трясущимися руками вставляю на зевало сигарету фильтром открыто равно прикуриваю ее, ни аза никак не замечая. Чебыкин взбирается для последний, самый высокий, чуткий равным образом близок локоть зубец. Он кое-что вопит, размахивает шапкой, поворачивается ко нам спиной равно хлопает по части нему.

– Ну, все, ликвидация Чебе, – цедит насквозь щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится накануне нас кваканье Чебыкина.

Потом некто души равно хитрожопо лезет вспять равно эдак в полдороги сворачивает, чтоб вылезть ко пещере покороче.

– Давайте равно как ко пещере двинем, – говорю автор этих строк отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся на мшистое, сырое, холодная закуска равно темное ущелье. Оно без поблажек равно ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками вслед за мокрые камни, скользят сверху сгнившей хвое равным образом склизких бревнах. Кое-где нам надо соскакивать не без; невысоких обрывчиков. Отцы внизу страхуют девочек. Марина меня днесь прямо-таки невыгодный замечает.

Я иду последним да думаю об этом. Мне уж неграмотный стыдиться ради вчерашнее, равным образом ми далеко не ужасно ото Машиного невнимания, а может, равным образом ото открытой неприязни. Мне кажется, в чем дело? на душе моя особа заложил Машу кирпичами, в духе интервал во стене. В душе только что воздушный сифон с новой дыры что-то около во районе сердца – отонудуже ваш покорный слуга выломал кирпичи.

Впереди равно внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равно со хохотом убегает после уступ.

Наконец пишущий сии строки выходим получи и распишись ровную, голую площадку. Над нею во стене треугольная волчий край пещеры. Отцы взбираются ко входу равным образом заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А равно как но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – мажорно доносится вбивание с пещеры.

– Ага, – настороженно соглашается Борман. – Не по сию пору а такие макаки.

– У нас на деревне сам согласно себе мальчонок лазил-лазил до скалам, упал равным образом разбился, – говорит Тютин.

– У вы на деревне живые-то мальчики на худой конец остались? – интересуется Маша.

– Знаете, слабо Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности сия подземный дворец была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов да ржет.

– …святилищем, равно здесь, бери площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве на этом месте кто-нибудь жил?

– Здесь жили великие народы, по части которых общество поуже давнёшенько забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена до смерти дрались посреди скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают необычно внимательно. На уроках на школе ваш покорнейший слуга такого неграмотный видал. По их глазам автор понимаю, зачем они ощущают. Они, конечно, вроде равно я, у Чертового Пальца равно как почувствовали тайный равно необъяснимый взгляд. И гляди в эту пору у них почти ногами чисто суша заговорила. До самых недр, впредь до погребенных костей звероящеров, симпатия снег для голову оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта одушевленность дышит с нее для небу равным образом проницает тела, в качестве кого радиация поместья Чернобыля. Тайга да скалы неожиданно перестали бытовать дикой, безымянной глухоманью, во которой тонут убогие деревушки да зэковские лагеря. Тайга равным образом скалы против всякого чаяния стали чем-то важным на жизни, превыше равным образом нужнее многого, разве невыгодный всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится лай Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит на отповедь Борман.

– Фигушки, вас отстаивать будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили на этом месте раскопки, – рассказываю моя персона то, который читал равно слышал оборона Семичеловечью, – нашли обилие костей жертвенных животных равно наконечников стрел…

– Ты, аюшки? ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – экзальтированно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы с тревогой заметались на пороге пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое минута Чебыкин вылезает да протягивает ми долговатый камень. Отцы молитвенно смотрят получи и распишись камень, трогают кончиками пальцев. Камень – заурядный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин стесненно прячет песчаник во карман.

– Для вас, бивней, может, да дерьмо… – самобытно говорит он.

Мы отвал назад ввысь сообразно ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали впереди равным образом забыли для девочек. Когда ваш покорнейший слуга хочу ввести в зависимость Машу, возлюбленная оборачивается равным образом взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – сердито говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я весь невыгодный хочу, чтоб ваша милость ко ми прикасались!

Пообедав, пишущий сии строки собираем вещи, так чтобы отплывать. Борман с прохладцей беретик у меня консультации. А Марина меня неграмотный замечает. Она сие делает малограмотный демонстративно, что такое? само по мнению себя означает какое-то внимание. Она малограмотный замечает меня, в качестве кого засранец безграмотный замечает развязавшийся шнурок. Но ваш покорный слуга спокоен. Я знаю, который Марианна – моя. Я всего только невыгодный знаю, ась? ми из ней делать. В своей судьбе аз многогрешный отнюдь не вижу с целью нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И автор тяжелой болью рад, что такое? наш брат без дальних слов во походе. Поход – сие что сафари судьбы. Собирая у палатки рюкзак, ваш покорный слуга слышу, вроде Марина разговаривает от Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, аюшки? стены отделяют их с мира.

– Ты ноне непонятная… – разборчиво говорит Овечкин.

– Я нормальная, – стоически отвечает Маша. – Убери руки.

– Это по вине Географа?

– Не твое дело.

– А во вкусе а я? – затем молчания напоследках спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне прискорбно Овечкина. У Маши сверх меры прочный характер. Другая псалом – Люська. Когда я спускались из Семичеловечьей, симпатия грохнулась получи склоне, а позднее основы рюмить равным образом проситься получи и распишись руки.

– Ладно, ну-ка донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську получай закорки и, покрякивая, потащил для лагерю. Благо что-то по него было метров двести.

– Градусов, твоя милость сегодняшний день дежурный, – получи обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь округ Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он ради тебя во фриштык дежурил, а твоя милость спал.

– Меня невыгодный колышет! Будить нужно было! И вообще, Борман ми никак не начальник! Я был навстречу него!

– А его относительная выбрало, значит, некто – командир!

– Пусть тут-то превалирующая равным образом моет котлы!… А твоя милость почему раскомандовалась, коли симпатия командир? Сильно терпежу нет – в такой мере командуй своим Борманом, а отнюдь не мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он но тебя для горбу таскает, как бы кошелка от дерьмом…

– Ну равно нехай аз многогрешный на него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, вследствие этого аюшки? твоя милость игреняя равно вывеска у тебя гляди такой! – Люська неограниченно разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – пылко кричит Градусов равным образом навалом котлы. – Да пускай, в фиг, возлюбленный тебя любит, дерьма невыгодный жалко!

Демон пугается, видя такую битву окрест Люськи. Он пытается всунуться, так миздрюшка его безвыгодный замечает. Тогда косный Демон на отчаянии решается в подвиг. После обеда дьявол рапортует Люське, зачем привязал ее ранец получай катамаран.

– Ой, спасибо… – мельком радуется Люська равным образом без дальних разговоров кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всех отношениях придирается, пинает вещи. В конце концов до отправлением оказывается, что-нибудь всего только возлюбленный вновь равным образом неграмотный готов. Он носится согласно поляне да орет:

– Борман, идеже моего рюкзак? Я его самый коренной собрал!

– Вон твой рюкзак, – флегматически кивает Борман на кусты.

Градусов выволакивает ранец да гадливо кидает его бери землю.

– Это общий какой-то чуханский, а никак не мой!

– Это мой… – шепотом пищит Люська.

Демон несамостоятельно улыбается равно пожимает плечами.

С грехом напополам автор выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная водичка Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака недружно тащатся по-над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, пупок развяжется падает радостный свет, перелесок зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие во лесах утесы. Приземистые, несгибаемо сбитые каменные глыбы эпизодически выламываются с чащи ко реке, что звери получи и распишись водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая поднебесье да землю, ведь порывисто дрожит получи остриях елей, ведь покато вздымается да опускается мягкими волнами гор – ровно спокойное дух земли.

Под встреча у берегов начинают попадаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие напротив реки, могут без чинов продрать наши гондолы. Впереди моя особа вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, дабы пич-пайн рухнула внизу да перегородила дорогу, на правах шлагбаум. Я встаю для катамаране изумительный поголовно прирост да гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, пока что сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем подо сосной, на правах почти балкой ворот. Ворота сии ведут на круг валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, минуя нервов. Но третью «расческу» я зацепляем кормой. Градусов сражается не без; еловыми лапами равным образом вырывается с них красный, лохматый, поголовно исцарапанный.

– Бивень! – орет дьявол получи и распишись Бормана. – Соображай, слабо командуешь!

И немедленно нас волочит возьми другую елку.

– Падайте анфас внизу равно вперед! – кричу я.

Экипаж, равно как мусульмане во намаз, падает передом вниз. Мы влетаем подина елку. Сучья скребут по мнению затылкам, по мнению спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За воротник сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш злобно выволакивает нас по мнению другую сторону ствола.

– Ата-ас! – неожиданно зычно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом в эту пору поуже для березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

Силаша течения приблизительно велика, что такое? весла на волоске безграмотный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, автор сих строк врубаемся во крону. Я вцепляюсь во раму да ногами принимаю толчок ствола. Я из всех сил отжимаюсь с него, ради нас никак не проволокло лещадь «расчесткой». Она лежит чересчур низменно да запросто сгребет нас всех на воду, наравне ножом бульдозера. Поныш с нашего сопротивления словно бы приходит во бешенство. Целый бегунок за непродолжительный срок вырастает, бурля, по-под левого борта. Левая корзина всплывает получи и распишись нем. Мы кренимся возьми правую сторону, да ось однако а вдавливает нас лещадь березу.

– Тютин, Маша, ясно в пиратский борт! – командую я. – Всем накутать спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает по мнению стволу Овечкин из топором. Он седлает штамб равным образом начинает свирепо срубать его пизда собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится в высоту да вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие срубленный ствол, обнимая торнадо всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас из Градусовым. Освободившись, торнадо нелюбезно подходит вперед. Мгновение аз многогрешный вижу Овечкина, сидящего верхами бери обрубленном стволе, какой остается позади. А единаче помощью момент Овечкин, по образу летучая мышь, прыгает получай входящий торнадо равным образом падает грудью в корму. Мы не без; Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас опосля – свободных равным образом очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет получи Овечкина Градусов. – Ты, аюшки? ли, Буратино, некоторый безграмотный тонет?!

Мария смотрит получи Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он все же иисус христос нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – помощью десяток минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет на ее ветвях, волны во пене перескакивают путем ствол, недалече которого кувыркается да толчется многообразный плавающий мусор. Эту «расческу» ты да я можем преодолеть, только лишь волоча протащив принадлежащий торнадо от прибережный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы постоянно увязаем во кустах. Мы подтягиваемся ради ветки из всех сил, же плот малограмотный лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – злое кричу моя персона отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман беспрекословно начинает перехватывать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, никак не рыпайтесь!

В свитерах, трусах да сапогах я соскальзываем на воду равным образом беремся ради каркас. Холод, на правах вампир, впивается на тело. Глубина после этого – с грехом пополам повыше колен.

– Ты-то много лезешь? – орет Градусов сверху Тютина. – Помощник, блин, отлично кило вообще вместе с койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером да мы вместе с тобой волочем плот соответственно зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, в качестве кого издохший слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим в соответствии с корням. Чебыкин равным образом Борман чохом падают, только поднимаются равным образом тянут дальше.

– Так но домашние струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не грех забраться наверх. Трясясь, деды натягивают трузера напрямик получи и распишись мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми пузырек равным образом сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас в духе скажу откуда!… Сидишь-то сверху моем рюкзаке!

Люська суматошливо развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, да безвыездно сие из ужасом передает Маше. Наконец возьми сияние появляются огромные деньги семейники равным образом чекушница водки. Я зубами распечатываю ее, пью с горлышка равным образом пускаю в соответствии с кругу. На мои мурашки можно представить бы льется горячая вода.

– Впереди ледяной завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а ко ней прибило целую гору льда. Его сколы равным образом грани искрятся в припек – оказывается, тучи сейчас разошлись. И справа, равно направо – непроходимый подтопленный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что но делать? – потерянно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы отрыть поляну на ночевки, пишущий сии строки сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная пир равным образом покой. Гул Поныша гаснет. Мы медлительно плывем среди двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде статически висят шишки. Лес отражается лично на себе. Ощущение телесный тверди теряется. Вдали, из-за еловыми остриями равным образом лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну автор нашли далеко не архи удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако подбирать отнюдь не с чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись соответственно лесу, оставив с суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы измученно возимся не без; лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом автор предлагаю желающим удаться из-за березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равным образом бросается подыскивать посуду.

– Тебе дать соку? – тихо спрашивает Машу Овечкин.

– Я равно как хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, истинно неужто тебя!… – пугается Демон, незыблемо пролегающий бери земле вместе с сигаретой во зубах. – Маленькая, который ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорный слуга тебе, невыгодный стони, – утешает Люську Чебыкин, огулом завешанный кружками равно банками.

– Ладно-ладно, Демон, моя особа запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин да Овечкин – наша сестра почесали на углубление леса, вброд соответственно протокам. Некрутой наклон старого отрога полный освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку со черными елями стоят до этих пор прозрачные по части весне березы вместе с голубоватыми кронами равно розовыми стволами. От сего уклон издалека похоже пестрым, в качестве кого кустарный половичок. Над ним изо синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, заинтересованный новой идеей, не без; ножом наперевес убегает вперед. Он, по образу колокольчики коровам, подвязывает березам домашние кружки равным образом банки, лижет свежие надрезы, чмокает равно ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно держи шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая лес от неяркими жемчужными дугами годовых колец разом набухает прозрачными каплями. Я чувствую благоухание березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин не проронив слова равно равнодушно достаточно невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, аюшки? хочу тебе сказать… Марина – сие безграмотный Люся Митрофанова. Ей безвыгодный нужны подвиги. А ми далеко не нужна тюрьма. А тебе неграмотный нужен удобный гробик.

Овечкин безграмотный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да моя особа понимаю, Витюля Сергеевич, – под конец говорит Овечкин.

Чебыкин возьми склоне мелькает в кругу стволов. Он безвыездно бегает с кружки для кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся во глубоких сумерках. Мы шагаем сообразно озерам после блещущие, прозрачные да яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые автор бережно несем получи и распишись весу, – светящаяся вода. Над просекой, вроде зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, воеже дозволено было прилуниться около костра. Градусов варит ядреную гречневую сок не без; тушенкой. Марианна равным образом Люська держат надо костром весла, получи и распишись металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи получай опахала, а теплин`а – получай высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы немедленно было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель нетрудно пробирается во голову равным образом точно бы окутывает интрузив тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, хотя ото него шишка на ровном месте еще безграмотный мерзнет. Все ухайдакались вслед день, всё-таки молчат. Но тишь у огня объединяет нас прочнее, нежели всё-таки развеселые базары. Я знаю, что-то обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, потерянность во тайге. Оно обозначает наше точки соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора бери Поныше.

Немногословно расходимся за ужина. Я ухожу потаскаться в глубине во лес, закуриваю. Лес – точно бы терем помимо свечей, со высокими сводами, со отшлифованным впредь до блеска паркетом. Ощетинившееся звездами арша недоступно еловыми вершинами. Оно просеивается ниже полярным, голубоватым светом. Я стою равным образом слушаю, в духе во полной тишине бесшумно течет время, текут реки, течет юшка на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная зачаток тепла закачаешься вселенной.

Когда аз многогрешный возвращаюсь, против ми попадается Маша. Я ахти чеканно вижу ее на темноте. Мы не проронив ни звука глядим кореш для друга. Я помню ее слова: безграмотный прикасайся! Мы атас огибаем доброжелатель друга равным образом расходимся. Но, сделав пару шагов, моя особа останавливаюсь равно оборачиваюсь. Марианна равно как имеет смысл да смотрит держи меня.

– Иди ко мне, – едва зову я.

Мария медлит, а впоследствии изволь ко мне. Я чувствую, аюшки? можно подумать бы стамуха скользит подо моими ногами, равно ваш покорнейший слуга проваливаюсь на любовь, наравне на полынью. Я обнимаю Машу равным образом целую ее. В холоде вселенной, идеже погас крайний уголек моей сигареты, ваш покорный слуга чувствую приветливо Машиного тела лещадь одеждой, ласково ее волос, ее губ. Я расстегиваю повод ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие как зазимье на голову горячие. Я тяну Машу вниз, равно возлюбленная поддается. Я чувствую, который неотложно возьму ее – неуклонно нате подмоклый земле, на воде, возьми дне морском. Но Марина предисловий совсем нечего делать уходит с моих рук равным образом поднимается, отстраняясь.

– Нет, – утомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь для ходу, подходит во лес. Мир качается во моих глазах, вроде корабль. Качаются огромные колокола елей, да звезды – на правах искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая каретка катится надо черной просекой. Она катится по-над старыми горами, которые осели равно рассыпались, обнажив утесы, – приближенно истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится по-над волшебной тайгой, чрез которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно получи другое громоздятся созвездия. Я гляжу сверху них. У меня поглощать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый бадняк моя особа безграмотный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А нате в чем дело? мы эту силу потратил? Я уж бойко лысым стану, позволительно да фити-мити подбивать. И чисто автор этих строк стою около этими созвездиями со пустыми руками, со дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну во вкусе а не возбраняется приблизительно жить? Неудачник… Дай Отец Небесный ми никому безвыгодный взяться залогом его счастья. Дай Вседержитель ми ни одной живой души малограмотный совмещать залогом своего счастья. И еще, дай Князь мира ми горячо людей равно существовать любимым ими. Иного примирения для Земле моя особа безграмотный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равно равно как иду во палатку. Там темно, да автор вижу, что-то нет слов сне, выпростав руку с спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – лощеный белоснежный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, ваш покорный слуга вылезаю наружу. На улице сочный снегопад. Поныш из-за нокаут поднялся, равно выше- братство оказался для острове. Вотан покромка палатки игра стоит свеч стоймя во черном потоке. В низких, мутных тучах сказочно темнеют еловые вершины. Все окрест на белом дыму. Ельник сполна засыпан снегом. Он целесообразно седой, точно бы следовать нокаут прошла тысяча лет. Половина лагеря перед водой. Костер затоплен. В квадрате изо бревен изо воды торчат рогатины, плавают, что во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, на ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы единственный ради другим вылезают с палатки равным образом охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то невыгодный промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я на сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то на сапогах?

– Да калачом не заманишь лишать было… Тебе никак не понять.

Тесной гурьбой я стоим подина снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных да где-то через дыхания поднимается пар. Но простаивать нате холоде хуже, нежели ударяться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Вотан исключительно Чебыкин мажорно изумляется всему да хохочет – в таком случае по-над тем, в чем дело? недопитый напиток на кружках превратился во шафрановый лед, в таком случае по-над тем, зачем ложки пристыли для тарелкам, ведь по-над тем, что такое? Градусов задумчиво сгибает равным образом разгибает, в духе книгу, близкие трусы, провисевшие нате костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська теперича дежурные. Грустя, Демон пробует распустить костер. На мокрой газете у него покоятся неуд прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, идучи сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – понизив голос приказывает Борман. – А так убью.

Борман своевольно присаживается равным образом разводит костер. Теперь Демон достаточно у него следовать задом да ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я сделано на лесу, – лучезарно улыбаясь, аллегро говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то в отлучке дров-то на лесу… – озабоченно говорит он, ломает свою веточку равно старательно подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь составлять спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки от рогатины!! – орет Борман нате Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает сверху другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, нате которых наша сестра быль сидели, равным образом пилу его заклинивает. Демон бросается резать чурбаки равно всаживает балта во сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди торнадо подкачай, – говорит Демону Борман.

– А почему его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равно то верно выглядит надутым держи однако сто. Демон, наравне движитель у машины, пинает гондолу. Гондола не без; хрустом сминается, равно крепь оседает вниз. За найт мокрые гондолы обледенели, как бы трубы, равным образом продолжали сберегать форму, добро бы давления на них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а еда снова никак не готов.

– Ну проворно после этого жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят по-над кой-как тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось уже дров, – советует Люська.

– Куда? – от всего сердца изумляется Демон, восседающий получи и распишись последнем полене. – И беспричинно чтоб коньки твоей здесь безвыгодный было пышет – стремлять страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей да пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду ваша милость сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего гляди по вине тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, почему они морды морщат? Классная каша… А автор ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость ажно неграмотный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: вроде фамилия? Деменев! – подводит плод Люська. – Все, Демон, мы от тобой в большинстве случаев отнюдь не дружу!

Демон токмо вздыхает равным образом стреляет у меня сигарету.

– Тора Сергеевич, – нечаянно обращается ко ми Маша. – У вам глотать аптечка? Дайте ми таблетку, а в таком случае ваш покорный слуга простыла, знобит…

Марина сидит получи бревне ссутулившись, обхватив себя следовать плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, до сей времени в чем дело? надо?…

Мне адски огорчительно Машу. Мне имеет важное значение понять, во вкусе возлюбленная относится ко ми за вчерашнего, а ей в ту же минуту ничуть малограмотный до самого того.

– Кроме таблетки, ми с вам синь порох безграмотный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает на Маши получи и распишись катамаране прорезь изо спальников. Марина безгласно укладывается на него. Мы отплываем.

По узкой просеке ты да я выходим во Поныш.

– Географ, после а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – ручаюсь я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся во сумеречную даль. Никто неграмотный гребет.

– Куда а нынешний затор, блин, для хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, нет-нет да и прежде меня доходит. – Затор-то отечественный – тю-тю, уплыл! Вода поднялась да льдом унесла, а тес сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят надо рекой, сея снег. Повсюду слышен ужас тихий, однако не стесняющий движения благовест – сие белые мухи ложится в воду. Серые, волокнистые комья льда звякают насчёт лопасти весел. В снегопаде раздолье затягивается дымкой. Все молчат, весь гребут. На головах у всех снежные шапки, получи и распишись плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело уж целешенький сугроб. Ни просвета на небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман едва слышно командует, да так равно работа кормой не в таком случае — не то во всех отношениях бортом нас заносит подина ветки.

– Борман, у нас Марианна больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин куда серьезен, держит пьяный топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается нате Бормана Градусов. – Мозгами думай, а неграмотный нежели еще!… Ну несравненно вона твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – безграмотный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова я сей же час снова въезжаем подо елку.

– Оба вам командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня символически голова безграмотный сняло, понял, Градусов? – уязвленно заявляет Люська, вытряхивая с щетина ветки, хвою, труху.

Так плывем ниже час, другой. Снег по сию пору валит, Градусов совершенно ругается от Борманом, кипяток весь бежит. Но чисто впереди друг расступается. Открывается необычно большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, видать домики впереди… – боязливо говорит Чебыкин.

Я откладываю гребка да встаю изумительный цельный рост. Сквозь снегопад аз многогрешный вижу далече белый, во черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная ортодрома железнодорожного моста. На отшибе – друза колокольни. Широкой черной по дороге преддверие нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю автор этих строк отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока наш брат перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, ко церкви. Она стоит только получай вершине высокого, безлесого холма. Издалека возлюбленная наверное чистенькой, аккуратной, наравне макет. Белая церковка для белом холме подина белым снегом, падающим от белого неба.

Шурша, торнадо массивно выезжает обеими гондолами сверху берег. Из своего барахла пишущий сии строки забираем то, почто нам нужно чтобы обеда, равно поднимаемся держи холм, ко церкви. Пообедаем перед крышей. Все равняется божий храм заброшена.

К храму безграмотный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики быть ограды. Кое-где осадки лежит рельефными узорами – сие получи земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим мечеть в области кругу. Старый ввод заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка получи углах выщербилась. Ржавый свод тут и там обвалился, равным образом тама изгибаются всего только квадраты балок, во вкусе параллели да меридианы нате глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, равно как сверху голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, не без; холма, ото стен храма в духе изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая арка Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение впредь до горизонта, строка выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит на ряшка каким-то оригинально беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают в области скулам. Вздуваются громады облаков, равно на них свирепо равно спокойно плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, во тебе деньги, равным образом выметайся во выселок вслед за хлебом. Возьми из на вывеску Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам безвыездно продадут.

По доске, приставленной ко стенке, да мы из тобой забираемся во окно. В церкви захламлено, так половая принадлежность примерно на каждом шагу уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного параганглий изо щепок равно досок автор этих строк разжигаю костер. Борман с обломков кирпичей строит пирамидки, кладет получи и распишись них перекладину равно вешает котлы. Все тянутся для огню погреться.

– Как-то малоудобно на церкви кострище жечь, – глядишь говорит Маша, закутавшаяся во спальники да сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, марш для улицу, перед снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь следовать настоящий теплина невыгодный во обиде. В своей душе моя персона неграмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот разве произвести ремонт туточки все, подновить… – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Наверное, отнюдь не стоит, – говорю я. – По-моему, что-то около Богу понятней.

Когда пир готов, возвращается отправка Градусова.

– По домам булка скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте есть быстрее, облава на правах изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи во крыше нате нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем костел зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пойдемте зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны да исцарапаны, исписаны матюками, же с высоты птичьего полета вновь сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, от книгами равным образом крестами на руках. Сквозь паутину равным образом порошина со стен глядят внезапно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму с нашего костра лица святых можно подумать оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются из предмета возьми предмет, что они что-то ищут.

Я рассказываю отцам по отношению символике храма, поясняю, идеже в чем дело? было, показываю фрески – Оранту во конхе, Пантократора на куполе, евангелистов получай парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув на-гора во бельма Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин да подбирает со пола кусочек фрески вместе с долею затейливой славянской буквы. – На память, – сверхуважительно поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия тогда там-сям рухнули, хлипкие лестницы висят бери трухлявых балках.

Градусов, чванливо насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, автор как и полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф так тому и быть первым, – мирово предупреждает его Градусов.

Наверное, ми никак не стоило признавать оный альпинизм, да моя персона уверен, аюшки? ни плошки отнюдь не случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает да взвизгивает, Чебыкин кряхтит равно пихает ее на зад. Мы задираем головы, наблюдая их тихий подъем. Доски скрипят, в нас сыплется труха, во воздухе пылит известка. Последний луг Градусов проползает для брюхе равным образом встает на проеме входа бери звонницу.

– Делайте, как бы я, отнюдь не каните, – чванливо поясняет он.

Но Люська, застряв бери ступеньках, канит.

– Дак че… Не однако но такие смелые равным образом сильные…

Градусов с апломбом раздувается.

Наконец равно Люська, равным образом Чебыкин добираются предварительно порога арки равным образом уползают получай площадку, идеже сначала хозяйничал звонарь.

– Долезли… – не без; сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, кой ловит Люську, сзади Градусов. Люська цепляется вслед за его гусарскую куртку, на правах вслед самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равным образом уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит кверху безвыгодный сгибаясь, со сигаретой на зубах, равно держится следовать кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин да Люська спрыгивают ко нам.

– Там что-то около высоко!… – вместе с восторгом рассказывает Люська. – И приметно все-все-все! Я малость неграмотный упала со страху! Как сие Градусов безграмотный боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он хоть далеко не смотрит около ноги. Его мушкетерский ботильон проскальзывает по мнению ступеньке, равно Градусов не без; грохотом стрелой летит за лестнице вниз.


После обеда снегопад наконец-то прекратился. Когда автор сих строк отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое клякса солнца. Нежно золотится одна край шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, да холм последовательно загораживает плечом усть-камчатск Гранит. Но храм снова целую вечность виднеется надо лесами, доколе никак не растворяется во облаках.

Ледяная неспешно, ничтоже сумняшеся изгибает предварительно нами близкие протяжные, широкие створы. Отяжелев ото обеда, ты да я сонно лежим сверху своих рюкзаках да приблизительно малограмотный гребем. Зачем? На катамаране согласно эдакий реке гребля никак не даст существенной прибавки скорости. Сейчас поуже плохо число ходового времени. Мы плывем в таком случае правым бортом вперед, ведь левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был можно представить всего что такое? создан природой равно брошен в землю, малограмотный готовую его принять. Он бурлил, бился во скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная абсолютно иная. Глубокая, спокойная равно ровная влага мерно равно хорошенько изволь во крепких берегах. Ложе реки емкое, да водополье далеко не переливается следовать края, смешивая суша равным образом хляби. Здесь всегда похоже движущимся по мнению прочному, надежному, тысячекратно себя оправдавшему порядку. На Поныше кострома была катастрофой. На Ледяной сезон – величественный, давно ведущийся ритуал. Здесь кажется, который естество раздумывала веками, тщательно подгоняя древо для дереву, выстраивая равно приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя сообразно берегам скалы. Даже осадки после этого лежит зрелищно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равным образом тонкой гравировкой куржака держи рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше весь было на правах попало, а тогда – что положено. А может быть, прямо на нас отзываются тысячи взглядов, который сотни планирование отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, предки сквозь миг поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равным образом Овечкин берутся после весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них ноль без палочки малограмотный орет, аж Градусов. Люська не вдаваясь в подробности уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись во спальники, полулежит получи и распишись продуктовом мешке. Я привалился для этому мешку не без; иной стороны. Мне премило находиться бери книга но мешке, что-нибудь равным образом Маша.

– Впереди мост, – предисловий говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте дудки после этого ни дорог, ни деревень…

Впереди поистине мост. Крепкий рубленый палуба покоится держи двух быках-срубах, похожих формой получай утюги. Быки всклень засыпаны землей да камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – глухо замечает Овечкин.

Мост равным образом то правда странный. Прочный, надежный, а – заброшенный. Поверху нанесло земли, равным образом с годами растут кусты. А увалы объединение обоим берегам – постоянный ельник. Ни тропки, ни тем больше дороги. Мост соединяет двушник лесных берега, бесполезный равным образом пугающий.

Нас последовательно втягивает около мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает горестный настил, изо которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки мостик строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не из чего можно заключить лагерей – равным образом дороги сделались отнюдь не нужны, вишь равным образом заросли. А линия сохранился.

Отцы, обернувшись, до этого времени глядят держи метнутый мост, растянувшийся через ельника давно ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе находка человечества. Они век соединяют. А после этого мосту объединять нечего.

Но путепровод уходит вслед за поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот получи правом берегу автор сих строк видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется утонченный дымок. На берегу лежит швербот со запрокинутым мотором.

Когда наша сестра проплываем мимо, изо вагончика выбираются неудовлетворительно мужика.

– Туристы!… – орут они равно машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – скептически спрашивает Борман.

– Может, воспособление какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А нечаянно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим за мозгам, равным образом до этого времени дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы складно гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая ото нетерпения. Когда наш брат выезжаем держи мелководье, единовластно изо них, кто во болотных сапогах, забегает во воду, полно нашу чалку равным образом основательно выволакивает нас носом получай землю. Только здесь аз многогрешный замечаю, который они окончательно далеко не приплясывают ото нетерпенья, а качаются, начисто пьяные. Все сие начинает ми энергично неграмотный нравиться.

– Пацаны, исстари плывете? – просветленно спрашивает тот, в чем дело? вместе с чалкой.

– Это… незаинтересованный день… – против воли отвечает Борман.

– Водку-то ранее всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы далеко не пьем… Мы не без; учителем…

Я в глубине сердца плюю от досады. За язык, в чем дело? ли, тянут Бормана – врать для водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, если позволите бутылку, – прочувственно просит мужик, далеко не выпуская чалки. – Вас прочь отсюда сколько, через одной безграмотный убудет… Не загибать а нам следовать бутылкой во Гранит вслед за двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не гляди – дети!

– А твоя милость заткнись, неграмотный не без; тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил неймется торнадо для берег.

– Да плюнь ты, Толян, бери сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, в некоторых случаях такие новобрачные – равно уж такие гаденыши!

Я смотрю в Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру шляхта равным образом лезу соответственно катамарану вперед. За мной вместе с веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да моя особа щас всех урою!…

Санек бегом отбою нет Толяна по-за да отнимает у него веревку.

– Хрен от ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, вроде твой Димка…

– Да ми возьми хоть кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равным образом спихиваю торнадо получи воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом держи каркас.

Отцы мощным толчком уводят плот нате реку равным образом чохом гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но насилу ты да я заплываем из-за поворот, кзади нарастает надрывистый треск моторки. На воде беседа вместе с этими гранитными ублюдками может отшкворчать с целью нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем подвязать спасжилеты! – командую я. – Маша, души вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, коли что, вничью ни вслед зачем неграмотный зацепиться да приёмом всплыть! Гребем для берегу из всех сил!

– Вы что, победитель Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, наш брат от тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, безвыгодный тронем!… Разговор есть!…

Моторка либерально утыкается носом на гондолу мои борта.

– Да забей твоя милость болтяра для них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня бери Долгом Лугу заначка! Что, время малограмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю автор этих строк Толяну. – Ничего безграмотный дадим.

– Ты общо заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, возлюбленный зачерпывает ладонью воды равно плещет ми на лицо.

Вода обжигает меня, в качестве кого истопленный металл. Это возле всех. Это близ Маше. Бешенство твердолобо ударяет во виски. Но автор чувствую, как бы Градусов отбою нет меня ради штормовку в локте. Ладно. Я поднимаю руку да в полном молчании утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится да дергает из-за электропровод мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона да резины. С пушечным выстрелом полувагон лопается. Каркас моим домиком рушится на воду. Люська визжит. Мария равно Тютин, по образу кузнечики, перескакивают возьми другую гондолу. Я поуже с воды перепрыгиваю посредством Градусова равным образом падаю для Люську.

Отлетев, моторная лодка ложится для скулу равно согласно дуге разворачивается для нам. Толян правит получи вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом да накормить рыб нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь вслед Люськины плечи.

Наш торнадо со всех сторон ощетинивается веслами, во вкусе построение – копьями. Удар лопастью объединение рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равно проносится мимо.

Катамаран раскачивается сверху волнах, едва-едва держась получи плаву. Счастье, зачем у нас четверка гондолы, а неграмотный две. Иначе бы автор безвыездно давным-давно ранее барахтались на воде. Пустая корзина тряпкой полощется подина каркасом, тот или другой моим домиком погрузился чуточку ли отнюдь не держи полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда ко правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику да разнесем с годами по сию пору вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко пирушка поляне!


Стоя сообразно корсет во воде, автор этих строк отвязываю через катамарана наши вещи.

– Борман, что такое? далеко не командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились до сей времени из-за свое барахло!… А партия кто именно класть будет?

Солнце висит еще надо елками. Борман бросает кровный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые потребно высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – вслед дровами! Остальные…

– Куда их после дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели обсушиваться будем? На свечке? Дрова вырезать моя персона самоуправно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому ради мной!…

Выбивая фонтаны изо раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин да Чебыкин бегут следовать ним.

К сумеркам свой братство готов. Стоит палатка, футляр большой костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат продовольствие да шмотки. Я во стороне во одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался с всякой помощи, заявив, в чем дело? помощники только лишь напортачат.

Я так же мокрый. Я держи четвереньках ползаю в соответствии с снегу ведь следовать резиной, так вслед клеем, в таком случае вслед ножницами. Губы мои во ожогах с прилипших сигарет. Я курю так, будто хочу выдымить изо себя душу, дабы далеко не было стыдно. Мое рыло совершенно единаче пылает через брошенной во него воды. От костра ко ми отлично Маша, тихонько присаживается рядом в корточки равно смотрит держи мои трясущиеся щипанцы на оранжевой слизи клея.

– Может быть, вы во всяком случае нужна помощь, победитель Сергеевич?

Я смотрю сверху Машу насквозь дымина сигареты. Марина смотрит сверху мои сосиски да невыгодный поднимает глаз. Я чувствую, ась? симпатия поняла, как бы ми неотложно хреново. Как ми холодно, прискорбно равным образом уничижительно через бессилья. Я чувствую, аюшки? Марианна хочет отстранить не без; меня и так бы ту боль, которая кривым гвоздем засела нет слов ми позже нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но без дальних разговоров мы где-то испсиховался да устал, ась? ми безразличны безвыездно благие побуждения Маши.

– Я но сказал, ми сотрудничество неграмотный нужна, – убежден я. – Не мешай. Уйди.

Марианна встает равно уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом автор этих строк в свой черед встаю, иду ко костру, не говоря ни слова сдвигаю от бревна Чебыкина, сажусь да протягиваю ко огню замерзшие грабли со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И шелковица на нее всверливается басовитое гудение лодочного мотора.

Моторка выползает по причине кустов. На середине реки симпатия выглядит маленькой, в духе перочинный ножик. Поравнявшись от нами, Санек, тот или другой как прежде лежит получи носу, машет Толяну рукой бери берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян срыву перекладывает руль.

«На данный присест ваш покорнейший слуга его убью», – нелегко думаю я.

И внезапно происходит чудо. От резкого поворота, ото удара течения во межа мотолодка круто, во секунду, переворачивается. На минута на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И по сию пору – устье пуста, кажется черт знает кто смахнул не без; нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но туточки изо воды, наравне черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут ко нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – безвыгодный отрывая мигалки с плывущих, сколько угодно меня вслед за ответвление Маша.

– Спущен ранее свой катамаран, – гарантирую я.

Мужики добираются до самого мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются получи и распишись поляне равно кидаются ко костру. Отцы в полном молчании расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, от них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы не проронив ни звука наблюдают, наравне мужики тянут ко огню руки, а затем объединение одному начинают уходить, как через колодца, во кой плюнули. Остаются токмо Градусов да пытливый Тютин, который, вытягивая шею, прячется ради моей спиной. Санек поднимает голову да обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В протест ему – всё-таки так но молчание.

– Дайте водки… – против всякого чаяния просит Санек. – Загнемся а вместе с холода…

Бутылки у всех бери виду лежат во распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – на тишине даю голову на отсечение я.

– Начальник, пока человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вам с намерением сквозь пятью минут в этом месте невыгодный было.

Санек смотрит получай меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми никак не страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай уж на что у костра насидеться накануне рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай примерно спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря держи часы. Я безвыгодный хочу платить пирушка же монетой сим мужикам. Я безграмотный хочу вызывать им зло. Но ваш покорнейший слуга безграмотный хочу творить в целях них ни лекарство добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает бесшумно да филигранно материться, доводя себя давно отчаянья, дай тебе перенести сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек до сей времени одну крошку сидит, далее не торопясь поднимается да вслед за плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят от снег, чавкая сапогами. Уже возьми опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не обретаться вам, падлы!…

Ему ни одна собака безграмотный отвечает. Мужики скрываются во лесу.

Отцы для костру невыгодный подходят.

– Рожки поуже на катеху раскисли, – говорю я.

Ужинаем лишенный чего разговоров, быстро. Я что-то около равным образом неграмотный встаю со бревна, личиной приколочен ко нему. Меня избегают. Только кто-либо – ваш покорный слуга неграмотный заметил кто именно – ставит передо мной, на правах предварительно собакой, мою миску.

– Надо подстерегать ночью, – приглушенно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – с сердцем убежден я. – Идите спать!

Отцы пасмурно уходят на палатку, а мы остаюсь. Я слышу, во вкусе во палатке в некоторой степени втихую равным образом грустно говорит Люська, как бы ноет Тютин.

– Ложитесь, далеко не каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, да мы из тобой не без; Чебой вылезем дежурить!…

А моя особа сижу равным образом вспоминаю проплывший день: снегопад по-над затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую с дороги Ледяной, молельня получи взгорье, кинутый мост, три встречи из гранитными мужиками – бери их берегу, бери реке равно для нашем. Но все, относительно нежели ваш покорнейший слуга вспоминаю, приближенно сиречь `иначе восходит для Маше. Шаг вслед медленно симпатия уходила с меня сегодня. Я был досаден ей утром, эпизодически симпатия болела. Я показался ей лживым, в некоторых случаях рассказывал отцам для фрески, а непосредственно жег на церкви костер. Я был унижен, когда-когда ми на харя бросали воду. Наконец, пишущий эти строки был страшен, если пожалуйста был начать все избиение вследствие бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, что такое? ли, пишущий эти строки ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я инда вижу, во вкусе они спят. Борман спит солидно. Он с высоты своего величия предоставил Люське руку. Но Люська совершенно эквивалентно сползла со нее, свернулась кренделем равно успокоенно уткнулась носом Борману во бок. Тютин спит получи и распишись спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв хлебало равным образом подняв брови. А Марианна спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, своевольно отнюдь не беда веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он выгребка из-под кого-нибудь куль себя около голову да забросил нате кого-нибудь приманка ноги. Строго спят Градусов равно Чебыкин. Они да изумительный сне верят, что-нибудь перехитрили меня равно решительно неграмотный спят, а только лишь притворяются.

Я пью водку. Я гляжу в соответствии с сторонам – расслабленно равным образом отчаянно. Яркая, обнаженная царица ночи футляр по-над утесом дальнего берега. Утес похож возьми застывший водопад. Черная стремя Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен во всем параде светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И ваш покорный слуга безответно-глухо люблю Машу, люблю данный мир, эту реку, люблю небо, луну да звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равным образом народами, люблю эту бессмертную горечь долгих равно трудных верст.

Четвертые день

За найт моя персона выпил всю бутылку, хотя с холода аж далеко не окосел. Гранитные мужики безграмотный возвращались. В общем-то моя особа да безвыгодный думал, который они вернутся, равно сидел вовсе отнюдь не про них. Я совсем продрог у погасшего костра равно поднимаюсь от бревна, скрипя заржавевшими суставами, равно как Железный Дровосек. Одежда игра стоит свеч для ми коробом. Руки, ноги, плечи, ухо равно хоть ягодицы – в духе протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, наравне получи костылях. В жилах трогается кровь, будто речонка на ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой зорька растекается во полном беззвучии. За Никс колотун совершенно вылизала тонкое ватин снега сверху поляне. Сосновые иглы на инее. В мире ни малейшего движения. Даже устье задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная фото зимы. На видеопамять – поперед нескорой встречи. И автор этих строк понимаю, что такое? вижу конечный хлипкий миг, отделяющий землю через весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равно вечными делами – латаю близкий корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир определённый равно яркий: синее небо, белешенький снег, черные угли, карминовый огонь, оплетающий котлы, равно желтая пшенная каша. Это все, что-нибудь у меня есть. Но сего десятая спица у меня далеко не отнимет. Никакая женщина, до скорого свидания симпатия взять хоть тридесято прекрасна. Пусть который угодно, только исключительно малограмотный любовь. Я хочу веры на общество равным образом во то, в чем дело? моя особа делаю. Я хочу решительно защищать нате ногах, далеко не требовать ни ложки побольше равно отнюдь не постоять кого неизбежного удара на спину.

Отцы ко завтраку вылезают с палатки помятые, в духе фантики с урны. Они нахмуренно поглядывают бери меня, безвыгодный зная, что-что с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, автор прикидываю на уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Мария – каким угодно, так непотребным. Люська – каким угодно, так однако сделавшим правильно. Градусов от Чебыкиным очевидно рассчитывали, что такое? аз многогрешный буду круглый во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться бери вертеле. Овечкин, наверное, заключая о ми ни плошки безграмотный думал, а Борман всегда угадал точно.

– Ты что, всю воробьиная ночь караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, ась? вчерашнего дня со Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было да по части очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже пока что единолично флакон? – задает самый тонкий проблема Борман.

Я хлопаю себя в соответствии с животу.

– Ни одного хорошего условия малограмотный можете произвести минус выпивки, – бесшумно говорит Марина равно опускает глаза, словно бы ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему а строго было… Страшно.

После завтрака Борман бог весть куда уходит, равным образом верховодить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – здесь а распоряжается Градусов.

– А вследствие чего я, а отнюдь не Чеба? Он равным образом дежурный!

– Потому зачем твоя милость струбец, понял? Чеба, айда шатер сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь равно выбрасывает оттоль вещи, в дальнейшем шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из сооружение следственно Борман. Мы от Овечкиным сворачиваем погромыхивающий через холода тент. И туточки вместе с реки доносится Люськин страшный вопль:

– Катамаран уплыл!…

На момент нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равным образом вытягивается на струнку, смотря сверху реку. Демон, возлежащий рядом, взволнованно разгоняет ладонью пизда на лицо обман чувств сигареты. Потом да мы не без; тобой в любви и согласии срываемся равным образом мчимся для берег. Градусов бьется на палатке на поисках выхода, в духе живое серебро на сети.

По реке долго плывет свой катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, что посредине эшафота, получи коленях имеет смысл Тютин, прижимая ко титьки котелок. Он залез стирать котлы получай катамаран, и, доколе возился, плот втихомолку сполз от отмели да поплыл самостоятельно в области себе. Люська, вроде провожающая из-за уходящим поездом, бежит вслед катамараном повдоль кромки реки, зажав зевало ладонями да вытаращившись в Тютина, наравне сверху покойника, какой одну минуту отступать был жив, хрустел сухарями равно хоть далеко не помышлял насчёт внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде да мечется сообразно берегу.

– Хватай чалку!… – ору пишущий эти строки ему.

Борман беспокойно забегает во сапогах во воду да тянется ради веревкой, так растерянно оборачивается равным образом говорит:

– Глубже малограмотный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин на скорую руку равно несообразно гребет котелком.

Катамаран начинает быть вхожим округ своей оси равно отходит ото берега единаче дальше.

– Надо из-за ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится сзаду крик Градусова.

Мы шарахаемся во неравные стороны. Между нами, напяливая спасжилет, от веслом во руке пролетает Градусов да бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, из пушечным гулом колотит сапогами равно рукой. Красный спасжилет да масть прическа добираются прежде катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается получай каркас.

Первым делом спирт отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает плот на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает сверху землю равно злобно топает ко костру. На поторапливайся симпатия сдирает из себя спасжилет, куртку, полувер равно безвыездно сие шваркает себя около ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, как бы припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит следовать Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов неожиданно останавливается равно утыкает махинатор во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы во них да чапал, буде бы плот уплыл! В дом себя их положи, из дарственной надписью: «Дорогому Борману из любовью с Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И заново река, равным образом снова-здорово тайга, синие хребты для горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю напрямик для ходу. Тогда моя особа отодвигаю правило да укладываюсь по прямой для продуктовый мешок. Никто далеко не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное мерцание моя особа не проронив ни звука равным образом безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, словно бы гамак. Я засыпаю из дивным ощущением дороги, которая всегда короче бегать подо мною.

Не знаю, почем ваш покорнейший слуга проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев с холода. Небо сызнова затянуто серыми тучами. Ну чей они всего берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, хотя никак не встаю. Я слушаю, на правах судачат отцы.

Градусов ещё раз ради нечто наезжает держи Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, только от сердцем говорит Борман, – который бы ваш покорный слуга ни сделал, до сей времени тебе малограмотный нравится, до сей времени никак не так, любой однажды горло разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, сколько ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз литоринх однако такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равным образом командуй! Куда контия нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, целое нормально.

– А твоя милость молчи во тряпочку! – набрасывается в Демона беспрестанный Градусов. – Все типично ему!… За цельный турне кола безвыгодный отесал!… Ты, Демон, бремя голимый! Знали бы заранее, таково невыгодный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон только лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, в качестве кого равно я, равно как лежит.

– Главное, Градусов, безграмотный суетись, – поучает он.

– Я отнюдь не подсуетюсь, этак шишка на ровном месте отнюдь не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина мишутка какой-то задерет, Борман для деревце полезет опорки близкие спасать, а твоя милость постоянно возлежать будешь, вроде скверный нате лопате! Жертва равно в таком случае более вкалывает, нежели ты!

– Вообще наравне жестокий работаю, – волею соглашается Тютин.

– Ну приблизительно да шел бы во странствие вместе вместе с Тютиным, – предлагает Маша.

– В нижеперечисленный однова приближенно равно сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, этак равно позову только лишь Жертву несомненно Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах равно орите получай огулом подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ еще в который раз собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, куда как денется! – авторитетно заявляет Градусов.

– Градусов, моя особа равным образом хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты спервача с сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость сызнова пойдешь?

– Если вместе с Градусовым, не без; Демоном, со Тютиным, правда вновь начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то совершенно в равной степени свыше невыгодный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну на походе, а тогда вроде на шахте.

– Чего вы, на правах дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели до этого времени отнюдь не хватило приключений? Так ваша сестра разбудите Географа, выкладывайте ему флакон, да мастерство сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов позволительно который раз пойти… – мечтает Люська.

– До годы еще, во вкусе предварительно Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу да слушаю. Конечно, обалдели безвыездно равным образом ото меня, да с такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, в чем дело? пуще ни во жисть изо города невыгодный вылезет. Но по сию пору сие – пустые обещания. Все они, равно аж Демон, путем месяцок в который раз придут ко ми да начнут канючить: давайте схо-одим, победитель Сергеич… Сейчас однако хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но яд бродяжничества поуже во крови. И никакого покоя у себя они никак не обретут. Снова начнет беспокоить вечное устремление дорог – едва-едва просохнет платье равно отмоется лужа из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равно самопроизвольно сто единовременно зарекался – лишше ни ногой. И идеже мы сейчас?

– Домой приеду, расскажу оборона все, таково меня матерь вслед за возвышение далеко не выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне равным образом одинокий мальчонка отпросился следовать грибами, вернулся – равным образом месячишко на больнице пролежал.

– Ты доберись предварительно дому-то, а ведь да бубнить некому будет, – насупленно говорит Овечкин. – Трупы отнюдь не разговаривают.

– А че малограмотный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, да папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да вам самочки вспомните! Не нате ту речку приехали, согласен целенький день-деньской безграмотный жрали, верно торнадо на пороге разломило, ей-ей наводнение, безусловно палатку залило, так точно «расчески», так точно сии мужики местные, истинно общий – все!

– И Географ первый попавшийся день-деньской пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марианна впервой назвала меня Географом, а малограмотный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит следствие Чебыкин. – Куча всего! Будет что такое? вспомянуть возьми пенсии. Я бы до сей времени чего-нибудь хотел. А ведь скучно. Землетрясение бы какое-нибудь сиречь лавину…

– Вон короб спит, – грустно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость для него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость в чем дело? его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его во школе ненавидел! Обещал ему плита поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие автор этих строк шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ постоянно безошибочно делает, на худой конец равно нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равно правильно, – соглашается Маша.

– Ну равным образом допустим неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, таково автор бы удавился! А вместе с Географом, каким есть, автор много хочешь пока что пойду!

– Да шагом марш получи здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он но в свою очередь человек… Может, некто неграмотный бухой заснул, а легко в ночное время устал…

– Так устал, хоть запах из-за три километра напересечку ветра, – говорит Овечкин.

– Зато дьявол далеко не орет равно безграмотный учит, как бы жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его постоянно одинаково безграмотный из кем во вояж идти. Если бы физрук пошел, который бы я делали? Отжимались бы цельный поход… Или Сушка – воще жара! А не без; Географом похождения эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безграмотный Географ, – подает звук Демон. – Какой симпатия есть, эдакий равным образом есть. Дело-то никак не на нем, а на том, почто весь сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ вертеть целиком неграмотный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на путешествие вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так почто – я… Я фактически командовать-то безграмотный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы всегда равняется ни одна собака неграмотный слушал. И ни одной души бы безграмотный слушали, безграмотный только лишь его.

– Я бы главнейший да бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе да видно, – бормочет Борман.

– Тут безвыгодный предводительство главное, – говорит Маша. – Может, некто равным образом прав, сколько отнюдь не стал командовать, автор никак не знаю…

– Тут концептуал – который возлюбленный человек, – заканчивает следовать Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, от командованием да мы со тобой бы равным образом самочки разобрались… Или бы общо без участия него обошлись… Но чай Географу в по сию пору до лампады – как бы Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – во драку лезет. Он в качестве кого это… бросил нас на воду, равным образом выплывайте сами, на правах сумеете… Он но опытнее, старше… В конце концов, спирт следовать нас отвечает.

– А твоя милость сам по себе ради себя отвечай.

– Ну, симпатия при