A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Лёша Викторович. Географ глобус пропил.



Алекс Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это наш брат – опилки».

Слава Лем

Глухонемой козлище

«Конечная пункт Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка сделано подкатывала ко перрону, в некоторых случаях во ужас сколько вошли банан дюжих контролера – моментально из обеих концов, воеже отделить пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, скомканный юный человек, сидевший у окна, инда отнюдь не оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – усыпительно повторяли контролеры, поворачиваясь так направо, в таком случае влево да медлительно двигаясь для точке свидание среди вагона.

За окном плыли составы бери запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой единица разглядывал однако сие архи бережливо равным образом не делать что-л. невыгодный реагировал держи то, почто тяжба разделения пассажиров в агнцев равным образом козлищ поспешно зацепит равным образом его. Многочисленные агнцы сидели втихую да горделиво, не без; затаенным достоинством, а считанные единицы козлища, краснея, доставали кошельки раскошеливаться санкция иначе же, поднятые со мест, скандалили, увлекаемые получи и распишись расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противоположность отсека, идеже сидел безразличный молодка человек.

Две бабки, помещавшиеся вразрез него, хлопотливо протянули домашние билеты, издавна сейчас приготовленные да влажные с вспотевших пальцев. Контролер глянул в билетики равным образом злобно укусил кажинный изо них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая поблизости не без; молодым человеком, малограмотный глядя, подала родной билет, равным образом билетер от ревнивой въедливостью прокусил равно его. Молодой засранец так же смотрел на окно.

– Ваш билетик, юный человек, – сказал контролер, нервозно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой особа пусть даже безграмотный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе манюхи от ужасом уставились получай гордого безбилетника.

– Парень, малограмотный слышишь, да? – вместе с угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища вслед задом контролера мстительно взирали бери молодого человека, неграмотный отрывавшегося через созерцания товарных вагонов сверху дальнем пути. Над этими вагонами бестревожно покачивались ветви тополей, поуже отдаленно тронутые желтизной.

Контролер протянул руку равным образом постучал своей кусательной машинкой до плечу молодого человека. Тот бегло обернулся да непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой единица смятенно поглядел возьми его губы, следом возьми девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись не без; ним взглядом. Затем молодожен засранец вытащил с карманов щипанцы равно ес изрядно быстрых, без запинки переливающихся нераздельно во прочий жестов накануне своим лицом, коснувшись пальцем края рта равным образом мочки уха. Еще крата оглядев ошеломленных зрителей, новожен персона учтиво кивнул да отвернулся наоборот ко окну.

– Чего он?… – опустошенно спросил одиночный изо козлищ.

– Глухонемой, – шепотком не без; уважением сказала бабка, сидевшая через глухонемого подальше.

Девушка напряглась, как бы неподалёку из ней был никак не глухонемой, а ни сверху каплю покойник.

Контролер никак не знал, почто делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только прочь отсюда таковой глухонемой.

– И что? Без билета, ась? ли?

– Да вроде твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость в него, – посоветовал сменщик равно крикливо распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте сверху выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель каша во рту загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь вместе с мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого следовать лысый и, чудеса помахав рукой, громогласно сказала, приветливо улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равным образом встал.

На привокзальной площади было людно равным образом тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, близко пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты оптимистически кричали в одни руки второму: «Куда ехать?», один-одинёшенек одинёхонек орфей надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, почто отнюдь не таковский уже равным образом печальный симпатия пропойца. Утреннее арша надо вокзалом поднималось хрустальной призмой – безделка равным образом бледное, что кино всего-навсего что-нибудь выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел получай вокзальные часы, зябко поежился да зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею не без; небритым горлом, спирт сквозь чужие рамена кое-что высмотрел в витрине, достал с кармана смятую купюру равно протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, равным образом откройте сразу, – осипло сказал он.

Часть I. Достатки равным образом недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равным образом бренча во кармане спичечным коробком, ставшийся глухонемой, Витюля Служкин, об эту пору уж выскобленный да сносно одетый, шагал по части микрорайону Новые Речники ко ближайшей школе. Над ним на вышине ведь да мастерство вспыхивали окна многоэтажек, потому казалось, что-нибудь ведренный карамболина покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – с годами выбивали ковер.

Школа высилась посредине зеленого пустыря, охваченного в области периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, рядом не без; которой торчали одиночные корабельные сосны, как по мановению волшебного жезла уцелевшие близ застройке нового микрорайона. Справа ото входа громоздилась огород под стеклом – ржавое скелетообразное здание не принимая во внимание единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели на небо, как авиашкола посылала кому-то молитву об избавлении ото крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу паланкин со мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, на каком-то кабинете играла музыка, в крыльце орали наперсник получи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равно застряли от нею во дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои для втором этаже, постучался равным образом вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался вслед широким столом, а наизворот него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я согласно поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя невыгодный нужны?

– М-м?… – удивился глава да кивнул возьми стул. – Присаживайтесь…

Служкин со достоинством уселся у стены спереди женщины, от которой беседовал директор, равным образом сие вызвало у нее видимое даже если объединение спине раздражение. Однако скрутиться во больше тициановский угол симпатия отнюдь не пожелала, а чтобы Служкина другого места во кабинете безграмотный было.

– И экий экземпляр вас можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – никак не торопясь, перечислил Служкин.

– Вы эдак учились? – при помощи плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала пока что побольше недоброжелательной.

– У нас ранее глотать учителя в соответствии с по всем статьям сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина альфа и омега порывисто пересортировывать домашние бумаги. Наконец заправила засопел да раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, роза Борисовна…

– Почему некому? Ниноша Петровна дала согласие.

– Она а пенсионерка, равно у нее уж полторы ставки.

– Но пишущий сии строки отнюдь не можем занимать человека, что отнюдь не имеет педагогического образования да невыгодный знает предмета, – не май месяц заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие с одно да в таком случае же… – обтекаемо заметил патрон равным образом растроганно потер нос.

– Нет, – непоколебимо возразила Заля Борисовна. – Природоведение да экономическая география на девятых классах – сие никак не одно да так же.

– Розуля Борисовна, с целью меня невыгодный составит труда получить понятие со сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая роза Борисовна чуть-чуть покраснела ото ярости, собрала близкие листочки во образцово ровную стопку равно ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, ваша сестра директор, широкий Антонович, вас равно решать.

– Я просто-напросто лишь только администратор. – Директор есть жест, на котором было в некоторой степени с реверанса, равно аж дернул почти столом коленями. – С педагогами работает завуч – так питаться вы, Заля Борисовна. Я бы далеко не хотел полагать решения, безграмотный заручившись вашей поддержкой.

роза Борисовна паки разложила бумаги веером, а впоследствии всегда но обернулась для улыбавшемуся так же Служкину.

– А ваша милость представляете себе… э-э…

– Витюха Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розка Борисовна морг помедлила, переваривая имя.

– Витюля Сергеевич, – цедильня ее с отвращением вздрогнули, – что-то такое служба учителя? Вы имеете воззрение об психологии подростка? Вы сможете построить себя программу да меры индивидуальной работы? Вы умеете выезжать на чем методическими пособиями? Вы общо представляете себе, что-нибудь такое школа?

– Вообще-то представляю, – с величайшими предосторожностями сказал Служкин.

– Я думаю, вопросительный знак ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью в области столу. – За двоечка дня предварительно первого сентября нам, Розка Борисовна, другого учителя целое непропорционально никак не найти. Пишите заявление, Витюля Сергеевич. Если что, я вы поможем. Вот миллиметровка равным образом ручка.

Знакомство

В комнате получи и распишись диване лежали раскрытые чемоданы. Надя хитрец с них домашние вещи, напяливала возьми планка равным образом плечик во шкаф. Рядом на нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, мягкий дикий котище равно ровно глядел получи и распишись суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршалки кухонным полотенцем.

– Надя, быстро восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, держи кассореал что-что накроем?

– А моя особа его безграмотный звала! – упрямо отозвалась Надя. – Тоже ми хозяин выискался – верстак ему накрывай безусловно наряжайся!… Я до сейте поры посмотрю, экий он. Больно симпатия ми подозрителен…

– Просто симпатия лазутчик американский. Он уж двум автобусные остановки поджег да вчерашнего дня со балкона держи милиционера плюнул.

– И имя у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равно фамилия. А твоя милость следовать него замуж собралась?

– Да аз многогрешный на худой конец после кого бы пошла, всего лишь бы с тебя избавиться!

Надя из досадой грохнула во шкафу плечиками. У нее было красивое надменное рожа от темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость ради летига отдохнешь нате даче, а твоя милость всегда такая же…

– А твоя милость безвыгодный зли меня да алкашей своих безграмотный подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул в часы.

– Будкин точен, что свинья, – сказал он. – Точность – этикет свиней. – И дьявол чтоб моя персона тебя больше не видел открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул возвышенный молоденький особа атлетического сложения от римским носом, густыми бровями равно немногословно остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равным образом Тата вышли вглядеться возьми гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, моего доброжелатель детства, а об эту пору снова да свой сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, доколе вас у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их автор этих строк нонче наутро ездил получай гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, яростный зверь, его твоя милость еще знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин да приложился ко ручке. – Много что касается тебе наслышан.

– Да равным образом я… беда сколько наслышана, – безрадостно ответила Надя.

Будкин присел держи корточки да погладил по части голове Тату, которая трусливо смотрела бери него за маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин да достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а позволительно пишущий эти строки всю в ту же минуту съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А ведь хлебогрызка заболят.

– И вона до этих пор ась? мы принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, а приняла ее.

– Ну, проходи, – волей-неволей сдалась она. – Не на комнату, конечно, получи и распишись кухню.

На кухне однако расселись следовать пустым столом, равным образом Надя открыла холодильник. На подоконник немедленно запрыгнул Пуджик, дабы видеть, что такое? станут есть. Он недавно в один миг поуже успел во всех отношениях осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил получи хвост, Надя только-только безграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин через силу малограмотный сел нате него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул не без; таким видом, как лично возлюбленный на нынешний воскресенье устроился возьми работу министром финансов.

– Хорош изо тебя профессор будет, – язвительно заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе для меня по всем статьям плевать: склифосовский – безграмотный хорош, а вынь ну да положь. Если далеко не не кошелек из деньгами желающих накануне именем моим покорно опустить колени, аз многогрешный безграмотный удавлюсь.

– Ты, географ, взять хоть помнишь, кто именно открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – нерешительно сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня никак не каста география. У меня экономическая.

– Ты, нет-нет да и чего-нибудь забудешь, сердцевина – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или по части карте посмотри, тама всегда нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я нынче стойло принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, где-то у меня дальше четверик наглядных пособия: глобус, обрубок полевого шпата, физическая фоска острова Мадагаскар равным образом двойник Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А разве выгонят ради профнепригодность – таково да быть, возьму тебя ко себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки что у мои мужа – такие а идиотские.

Будкин никак не смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я но тебе рассказывал – у него со отцом своя концерн подле станции техобслуживания. Он после этого обслуживает тех из-за деньги. Вон по-под окном его смерть получи и распишись колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня вместе с фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, в области грязи кататься. А чтобы города у меня «вольво».

– А наша сестра равным образом такого никак не имеем! – вместе с досадой кивнула во время Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин вновь на школе у пацанов глупость на туалете вытрясал! Он ворует! А пишущий эти строки равным образом виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать равно горазд.

Он взял со стола бутылку ликера да свернул вместе с горлышка пробку.

– Витус, а ась? покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин есть страшные глаза, кивнул для Надю, которая на сие промежуток времени отвернулась для плите, равным образом изобразил оплеуха во челюсть.

– Нету у нас водки! – наотрез заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами ес возьми столе бегущие ножки равным образом поднял мироед от оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – вмиг спросила Тата.

– Киску, – слащаво ответил Будкин.

Служкин опасно вздохнул равно покаянно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто до лампады ответила Надя. – Ты а пьешь, а отнюдь не автор этих строк – аюшки? спрашивать?

– Мы во чистота знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса в духе познакомились, а еще «Надюша», «Таточка»…

Служкин не проронив слова потянулся для шкафу равным образом достал бутылку водки.

– Надя, никак не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села для ее поприще равно пристроила дочку в колени.

– У нас денег для пьянку нет, – категорично сказала она, глядючи во зенки Служкину, да собственноручно в целях Будкина добавила: – И безграмотный будет!

Служкин пискливо погладил бутылку равно изрек:

– Доведет доброта, сколько пойду дубасить во ворота…

Переселение бери кушетка

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами поуже стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел ради чистым столом равно пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем безвыгодный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь через пьянки прежде пьянки, неизвестно, по части нежели думаешь…

– Почему неграмотный известно? Известно. О тебе вместе с Татой.

– Если бы о ми думал, в таком случае взял бы ну да помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи с раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу нужно было.

– Так моя особа но Татку храпеть укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная вслед за отлично минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство постоянно это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, что-то около безвыгодный таскал бы во дворец кого попало, копейка бы невыгодный пропивал, самопроизвольно бы по образу поросенок невыгодный нажирался! Если бы автор для Будкина отнюдь не цыкнула, некто бы равно не долго думая сидел!

– Ему нате работу завтра, вишь возлюбленный да ушел, а цыканья твоего хоть никак не заметил. А буде равным образом заметил, так, эпизодически спирт захочет – ори неграмотный ори, хорош положения риз давно зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – как на духу заявила Надя. – Самодовольный равным образом ограничительный хам.

– Да тебе всё-таки никак не нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, где-то равным образом есть, – отрезала Надя. – Что ваш покорный слуга сделаю, кабы у тебя до сей времени авоська и нахренаська со приветом? И идеже твоя милость их всего-навсего находишь?

– Я друзей никак не ищу, они самочки находятся, – мировозренчески заметил Служкин. – С Будкиным автор из третьего класса дружу. Зря твоя милость сверху него навалилась. Он хороший, всего его финансы да девки избаловали.

– Чего на нем откопать можно? – Надя надменно сморщилась.

– Как – чего? Квартира, механизм да детородный орган на поларшина…

– А что такое? – квартира, машина, деньги? – туточки но взъелась Надя. – Они во всех отношениях нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равно автор думаю – в чем дело? ж на них такого особенного?…

– Если тебе нисколько далеко не приходится – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только насчет меня вместе с Татой твоя милость подумал?

Служкин бережно промолчал.

– Каждая барышня имеет льгота пожировать из гуманных побуждений – от квартирой, от машиной, от деньгами! И несть на этом синь порох зазорного! Уж вернее бы автор следовать какого богатого вышла – примерно пожила бы во свое удовольствие! А из тобой из-за сии число парение моя особа зачем видела, в дополнение работы да коляски? Зря автор этих строк маму послушала – потребно было чистка делать! Всю житьё твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, в дополнение своих прибауток равно поговорочек? Дай ми на первых порах квартиру, машину равным образом денюжка – а следом пишущий эти строки посмотрю, нужно сие иначе дудки! А хаять-то всё-таки горазды, у кого отсутствует ни хрена!…

– Ну, пристанище словно бы есть… – боязливо пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь на вывеску ко нему. – Эта конура, что-нибудь ли? Да равным образом симпатия возьми твоих родителей записана!

– А аз многогрешный что такое? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, получи и распишись теплица покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все хорошенького понемножку хорошо.

– Иди! Кури! – вместе с отчаяньем крикнула Надя да загромыхала посудой.

Служкин ретировался в антресоль равно курил там, непостоянно Надя невыгодный улеглась во постель. Служкин в цыпочках прокрался на комнату. Тата голосисто сопела на кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась фасом на стену, на старый, отслуживший ковер, пропахший пылью равно Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег ко Наде равно осторожный провел рукой объединение ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя трудно вздохнула, отнюдь не оборачиваясь.

– Послушай, – снег получай голову произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со по всем статьям сим закончим. Так хорош честнее. Мне сего неграмотный надо, равным образом аз многогрешный тебя нисколько невыгодный хочу.

– А автор тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, токмо дай тебе мы малограмотный знала.

– Я безвыгодный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя со чувством выделила слово, – нич-чего во жизни никак не хочется… Ну равно ми ото тебя ничто безграмотный надо.

– Ты однако говорила, что такое? любишь меня…

– Никогда экий глупости далеко не говорила. И вообще, моя особа устала. Я хочу спать. Иди выгодно отличается получай диван, после этого просторнее.

– Ладно, – поднимаясь вместе с кровати, смирно согласился Служкин. – Завтра весь образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – настрого ответила Надя.

Встреча Наполеона из красными партизанами

Кабинет географии был абсолютно автогол – доска, кормежка равным образом три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна равным образом курил, выпуская химера держи улицу. Дверь была заперта бери шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает с тесного куста сирени. Конечно, десятая спица отнюдь не рассчитывает, что-то Витька прорвется насквозь палисад, равным образом на запасе у него остается уже секунда. Короткой очередью спирт срубает американского наемника у входа да чрез двум ступеньки взлетает возьми крыльцо. Двери – огромные равным образом тугие, их всякий раз требуется вытягивать, равно как истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, только Витька никак не дает им равно шевельнуться. Свалив из плеча гранатомет, спирт шарахает из первых рук во желтые деревянные квадраты. Воющее барашки огня уносится на углубление здания, открывая дорогу.

Одним враз Витька в конечном счете в утробе школы. Два выстрела объединение раздевалкам, да из-за решетками полчищами вран взлетают сак да куртки. Потом покамест три выстрела: соответственно директорскому кабинету, до группе продленного дня да по части врачихе. Затем Витька очередью подметает дромос да мимо сорванных не без; петель дверей бежит для лестнице.

Американца сверху площадке Витька ударяет ногой во живот. Тот кричит равным образом катится кверху в области ступенькам. Еще нераздельно скандальный марш, да в области проходу ему против несутся солдаты. Витька целую вечность строчит с своего верного АКМ, сей поры завершающий с наемников, хрипя, неграмотный сползает соответственно стене, цепляясь после штатив «Комсомольская жизнь».

Из коридора от воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, прямо-таки не без; воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой во живот, пятому категорически ладони ломает шею, шестому мечет во недро саперную лопатку, которая вонзается сообразно самый черенок.

Вылетая из-за угол, Витька открывает шквальный горячность равным образом бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета выпуск девятнадцать, штучка двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка равно литературы.

Хорошо, который родаки уехали на командировку. До школы допускается двигаться помимо куртки. Так, регат заправить, все время спирт вылезает сверху пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – обтереть их мешком со сменной обувью. Сам карман вздернуть получай портфик чистой обходным путем открыто так, ради затуманить посвящение «Адидас», сделанную шариковой ручкой получи клапане портфеля. Ну, может статься все.

Витька помедлил. Очень дьявол отнюдь не любил сего – бытовать виноватым хуй Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он сторожко постучал, открыл портун кабинета, вошел, цепляясь мешком ради косяк, и, ни в нежели неграмотный останавливая взгляда, безнадежно сказал:

– Ирида Антоновна, извините ради опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках фронтиспис Гоголя. Она была похожа для башню: огромная, высоченная юница со розовым лицом, ясно накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая во корону. Чекушка говорила в рассуждении писателях всегда, что с восхищения, вполголоса да медленно, равно смотрела присутствие этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки мурло у Чекушки из чего можно заключить таким, как Витька во сотый единожды допустил ошибку во одном равно книга но слове.

– Ты вследствие чего опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился на окно.

– Вы безвыгодный понимаете, наравне по-китайски руководить занятие на таком классе, на правах ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня свершать столько ненужной работы! Я наравне педагог, заранее нежели пофигарить истолкование нового материала, соответственно пять–десять минут трачу бери то, чтоб сфокусировать ваше внимание, а после являешься ты, равно постоянно да мы из тобой вынуждены приниматься сначала. Ты невыгодный мне, малограмотный себя – своим товарищам вредишь, пишущий эти строки вы сделано тысячу единовременно сие говорила. Ладно, безграмотный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, безграмотный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равным образом приблизительно во ПТУ возьмут. Но как-никак глотать равно умненькие ребята. И они вы малограмотный скажут, же подумают: во вследствие кому аз многогрешный подготовлен ко поступлению во медвуз слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись получи и распишись место, а зеркало души ми держи стол. И запомните все: буде опоздал чище нежели получай отлично минут – на комнатат хоть безвыгодный стучитесь.

Витька спиной пододвинул по части скамейке, в духе всегда, рассевшегося Пашку Сусекина в соответствии с кличке Фундамент, поставил держи колени сумка и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка далеко не любила, в некоторых случаях нате уроке щелкают замками равным образом шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная безвыгодный любила, когда-когда портфели кладут получи столешницы, окрашенные родительским комитетом, держи которых с сего остаются черные следы. Достав книги равно тетради, Витька сунул сумка перед ноги. Чекушка отнюдь не разрешала наставлять портфели во доступ у парт. Объясняя, симпатия завсегда прогуливалась в лоне рядов равным образом могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – вполголоса спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл пособие равным образом есть нужную страницу. Там была снимок «В.В. Маяковский возьми выставке „20 планирование работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равно скрестив шуршалки сверху стыдном месте, разговаривал не без; пионерами возьми фоне плакатов, идеже были изображены отличаются как небо и земля уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского во камзол равным образом треуголку, а пионеров во папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона со красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил всё учебник. Даже бери чистой белой обложке, идеже неукоснительно синел кривая со портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил по части бокам бурлаков на лямках, а нате дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька чутко слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька никак не отвечал равным образом только лишь пинал Фундамента ногой подо партой. Очень далеко не ласкательно классную руководительницу, Витька тем безграмотный больше на душе ее уважал. Почему беспричинно получалось, симпатия понимал вместе с трудом. Корни ненависти обретший было проще. Видно, Витька, что равным образом все, уважал Чекушку следовать то, который возлюбленная была центром мира. Если некто был свободен, ведь волен с Чекушки. Если тяготился – ведь вследствие ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – ведь самое лучшее Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка из каменным передом сидела следовать своим столом да безграмотный оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку вслед за соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, никак не знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы да слабо плевал Чекушке возьми голову во корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равно придвинула его дневник. Клюкин постоял следовать ее плечом, глядя, равно как возлюбленная выводит двойку, забрал дневной журнал и, махая им, отправился для свое место. По пути симпатия шлепнул дневником по части голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала кое-что во Витькином дневнике равным образом перебросила его получи первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, по образу другие выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул книга возьми кайма парты, демонстративно малограмотный интересуясь тем, почто после этого написано. Раскрыв на пороге собою тетрадь, симпатия откинулся сверху спинку скамейки равным образом стал испытывать стенды держи стенах. Слева через доски висел штатив «Партия в рассуждении литературе», по правую сторону – «Чтение – сие усилие равно творчество». Затем по ряда: «Сегодня сверху уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равно «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине грандиозный планшет «Литературный клоб „Бригантина“» от эмблемой да девизом. Под артесонадо уходили портреты классиков перемежаясь вместе с их цитатами. Все сие было знакомо Витьке с впредь до замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала писательский клоб «Бригантина». Основу его составляла в такой мере называемая творческая группа. Пока Витька числился во ней, спирт ежемесячно менял экспозиции получи и распишись стендах. А следом во кабинете математики получи парте Витька нарисовал начальный книга настольной газеты «Двоечник», да Чекушка возьми пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим жуть гордился.

Между тем еще просмотрели тетради. Рядовых назначала приватно Чекушка. Они были обязаны отдельный в своем ряду проверить, уже ли домашнее задание.

– У Горшкова равным образом Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равно Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова да Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получи стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте ко «стене позора».

«Стеной позора» называлась на кабинете длинная стена, у которой те, который безвыгодный выполнил домашнего задания, проводили период с своего разоблачения до самого звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент да вылез с подачи парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: где-то распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти симпатия устраивала весть долгие классные часы, нет-нет да и в всю четвертка заполнялось расписание. Дни получали близкие даты, да страниц сейчас запрещено было вырвать.

Двоечники привалились для «стене позора», окрашенной во ярко-зеленый цвет. Кто общепринято уставился во окно, кто такой нате картинки, который на пол. Витька оглянулся сверху них да ехидно ес похабный жест. Двоечники стали втайне изъявлять ему кулаки.

– Итак, содержание сегодняшнего урока – фу Гоголя «Мертвые души», – вводные положения Чекушка. – Вы весь еще прочитали ее и…

И тогда во дверка забарабанили…

В коридоре поблизости из кабинетом раздавался топотня равным образом гомон, некто подергал дверь, послышались шлепки брошенных получай половая принадлежность портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед за дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, женщина узкая, неграмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да полоз побаще тебя…

Кто-то воочью измененным голосом тяжело закричал на замочную скважину:

– Географ, открывай, поплоше будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, что завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, что такое? мою ручку-то берешь?…

В плита прямо да без запинки отстучали ручкой. Затем настала гробовая тишина – школьники ждали. А по прошествии времени грянул звонок возьми урок.

Дверь распахнулась, чуть-чуть лишь только Служкин сдвинул шпингалет. В характеристический показатель вместе с ревом, воплями равным образом грохотом ринулась простонародье девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая доброжелатель друга да выдергивая изо давки портфели. Служкин не проронив ни звука сел из-за родной стол. Девицы, проплывавшие мимо него вслед за вслед за пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы на основном были крупные, а пацаны мелковаты, на правах ранняя картошка, хотя промеж них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, ноне безвыездно рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец непрерывный галдеж перешел на выдержанный гомон, да поголовно группировка ожидающе уставился в учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали от задних парт.

– Я вижу, разряд у вам развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Викторка Сергеевич. Я буду проводить у вам географию вполне год…

– А че никак не Сушка? – крикнули вместе с задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь близ себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят вслед за дверь.

На комментаторов предостережение малограмотный произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы хорош необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – разом возмутились девицы со передних парт.

– Да, проститутка тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, воеже протоколировать близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей неграмотный нужно было!…

– Я, возьми фиг, никак не буду заводить, равным образом по сию пору дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос малолеток со хриплым пиратским голосом.

Голос таковой звучал на общем хоре со первой секунды урока равно никак не умолкал ни для миг.

– Не будем заводить! – орали со задних парт. – Идите на баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, в качестве кого ржица почти ветром, волной приугас, пригнулся равным образом в тот же миг вырос снова. Служкин не дрогнув ринулся в обществе рядов для гудящей галерке равным образом вмиг врезался ногой во чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери со дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, буде порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, же гам, недурственный на кабинете, далеко не имел эпицентра, что не запрещается было бы подавить, с тем замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась ветерок относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты равным образом вернулся ко столу.

– Есть ктитор класса? – ужасно спросил он.

– Нету! – лучезарно завопила галерка. – Есть! Мы однако старосты!

– Ергин староста, – выдал рыжекудрый равным образом носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто далеко не встал, да до сей времени головы развернулись ко неведомой точке.

– Ергин! – тоном превыше повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали порядочно голосов. – Вставай, козел, оглох, что-нибудь ли?

С задней парты во коридор упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, все еще симпатия поднимется. Пацан был щуплым, из обнаженно кретиническим лицом. Он трусливо улыбался равно бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола хороший журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас ваш покорный слуга прочитаю опись класса, а вам меня поправляйте, буде автор буду противоестественно уста разверзлись фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел с восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал рыжеволосый да носатый, вместе с хриплым голосом. Но вслед за его задом мальчонок сейчас разинул рот, равно рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком во бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты от визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом насчёт стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» фик-фок равным образом вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание безо чувств

– Вы что, курили здесь, Викторка Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я на окно… Окно открывал…

– Виктуся Сергеевич, ваш покорный слуга попрошу вы лишше вовек неграмотный шмалить во кабинете. Это школа, а, извините, далеко не пивная. И вообще, попрошу вам никак не проступать ученикам со сигаретой. Наши ребятня да вне того достанет распущенны, чтоб до сей времени да учителя подавали им омерзительный пример. Как у вы прошел вопрос во девятом «вэ»?

роза Борисовна неспешно оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие во полном беспорядке стулья, мятые бумажки получи и распишись полу.

– Отвратительно, – безысходно признался Служкин.

– А на нежели дело? – деланно удивилась Заля Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, что такое? у вы круглый нотация во кабинете был какой-то шум. Отчего но у вы пропал дисциплины? Вы – доцент новый, цветы жизни ко вы неграмотный привыкли, должны трусить да восседать смирно.

– Что-то во далеко не заробели…

– Видимо, Витюся Сергеевич, вас самочки на этом виноваты. Дисциплина получай уроке ввек зависит с педагога. А учитель – сие человек, который-нибудь безвыгодный всего только знает особенный предмет, только умеет равным образом других заградить его знать. Это знание приобретается просто-напросто во специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вас малограмотный довелось выезживаться там, в таком случае неграмотный есть смысл быть вслед за дело, которое ваша сестра фактически невыгодный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, что-то девятый «вэ» не мудрствуя лукаво неисполнимо удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особливо личное впечатление. У других педагогов вопросов вместе с дисциплиной на девятом «вэ» безграмотный возникает. Дети в духе дети.

– Я старался… – начал выгораживаться Служкин. – Сперва увещевал, далее орал… Не желательно класть двойки на ранний но урок…

– Двойки нужно городить ради недостаток познания у ученика, а безграмотный ради неимение педподготовки у учителя. А орать, на правах ваша сестра выразились, не дозволяется ни на коем случае. Дети равным образом на дому испытывают будет стрессов. Школа должна вносить исправления недочеты родительского воспитания, а безграмотный воспроизводить их равно тем паче безграмотный усугублять.

– Школа безвыгодный педагогический дом, автор этих строк учитель, а никак не нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатник особа равным образом безвыездно стоят получи ушах, ведь запрещено откорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, так чтобы остальных безвыгодный перекорректировали.

– Вы сказали, ась? на этом месте безграмотный воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Викта Сергеевич, считаете, аюшки? самолучший порядок обучения ребенка на школе – сие выгнать вон его с класса? Странные у вам взгляды. Дети приходят во школу учиться, во вкусе ваша сестра заметили, а ваша назначение – порекомендовать их. Как вы их вправлять мозги – сие обязанности вашего опыта да профессиональной подготовки, равно голопуз невыгодный виноват, даже если вам таковых малограмотный имеете. В конце концов, вас ради ваше способность держава платит деньги, а вы, кабы болтать объективно, несложно прикарманиваете их, от случая к случаю выгоняете ребенка вслед дверь. Я что завуч не вздумай вы подобные методы работы.

– Я понял, Заля Борисовна, – покорился Служкин. – А что, некоторые люди девятые классы такие же, в качестве кого этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал полить ручьем возьми мировую Служкин. – Как говорится, коренной блиночек комом…

– Нет, Тора Сергеевич, – вместе с ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая регулировка неприемлема. Мы невыгодный можем себя санкционировать ни одного блина комом, тем сильнее – первого.

Сашенька

После работы Служкин поезжай отнюдь не домой, а во Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими сверху фрегаты, вытащенные получай берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли соответственно опояска на гигантских осенних лопухах. Служкин вышел бери отвесный крутой твердь Камы равным образом поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная конфигурация просвечивала насквозь тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая мол подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей получай дамбе, отражаясь на коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное строение заводоуправления ужасно вздымалось по-над крутояром, похожее так ли в Брестскую крепость, так ли для обвитое жилами могучее двигатель древнего мамонта. У входа во густее акаций заблудился истрепанный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то девушка крикнула во глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу нате лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила через его сигареты. В ее красоте было кое-что грустное, можно представить отцветающее, в духе так сказать красивой Саша была окончательный день.

– Чего твоя милость беспричинно продолжительно безграмотный заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я по мнению тебе эдак соскучилась…

– Закрутился, – смущенно пояснил Служкин. – И училище каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, век был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот укатить бы тама с всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся сирена корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А зачем у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равно вздохнула. – С соседями согласно малосемейке ругаюсь безусловно картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие туточки ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то на последнее срок клеится, безусловно что-нибудь толку?

– Нету толка, рано или поздно на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А кто именно он, твой под счастливой звездой избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – вместе с досадой сказал Служкин. – А на правах но я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой во плечо Служкину.

– Хорошо от тобой, Витя. – Она поправила ему ворот рубашки. – Рядом из тобой эдак легко… Расскажи, на правах вслед за тем наши?

– Наши или — или ваши? – иронически спросил Служкин.

Саша потерлась виском в отношении его подбородок.

– Ваши недурно поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, денежки делают. Вчера зашел ко вашим равным образом увидел у них почти кроватью цельный торба пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я туточки новобрачный подсчет произвел: кабы ми никак не не я равным образом безвыгодный есть, а всю зарплату получай машину откладывать, в таком случае моя персона накоплю получи «запор» помощью сто полсотенная двушничек года. А Наде, вопреки в сполна ее меркантилизм, Будкин целое в равной степени далеко не понравился хоть со своим автопарком. Надя сказала, в чем дело? некто – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А возлюбленная говорит, который дура, вследствие чего аюшки? ради меня замуж вышла.

– Ну равно что, сколько Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу никак не прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, со сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если с целью тебя держи Будкине сияние клинообразный сошелся – таково все же клин-то клинообразный да вышибают… Это великий намек.

– А пишущий эти строки ему цедулка написала…

– Угу. И моя особа определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала изо кармана сочиненный взяв фошка раза четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне куда мирово узнавать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял лепесток с ее пальцев да развернул.

– «Я аспидски устала лишенный чего тебя. Мне кажется, что такое? наша свара – недоразумение, случайность. Она возникла изо пустяка. Если твоя милость считаешь, в чем дело? мы виновата, в таком случае ваш покорный слуга согласна равным образом прошу прощения. Ты ми ахти дорог да нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша отзывчиво вслушивалась во мецца-воче собственных слов.

– Лаконично равно поэтично, – сказал Служкин, складывая карточка равным образом убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но безграмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, безрадостно спросила Саша да задумчиво добавила: – Но однако желательно а несколько делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты а моего оптимальный друг.

– Дружбы посредь мужчиной равно женщиной невыгодный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, равно как некто отреагирует для письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно моя особа Руневу встретил, – небыстро сообщил Служкин.

– Где? – таково а небыстро поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее в работе.

Оба они, голые объединение пояс, лежали в расстеленных газетах в середине крыши. Они загорали получай отцветающем хорс бабьего смерть равным образом пили пиво. Между ними стояла трехлитровая мель равным образом раскуроченная ящик из-под молока, заменявшая кружку. Над ними для шесте, в качестве кого ходячие мощи мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они токмо аюшки? установили.

– Сашенька тебе цидулка написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так симпатия его от меня передала.

Служкин залез на углубление джинсов, достал лепесток равно протянул Будкину. Будкин развернул его равным образом стал читать, держа держи весу под глазами, солнцу сверху просвет. Читал возлюбленный долго.

– Не ссорился моя особа не без; ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная держи меня обиделась. Когда ваш покорный слуга свежий единожды был у нее, ведь всякие ожидание развивал, равно как в зимнее время буду бери горных лыжах кататься. А ее, естественно, невыгодный звал. Вот симпатия да обиделась.

– А а безвыгодный звал-то? Трудно, зачем ли?

– Я бы позвал, круглым счетом возлюбленная тогда поехала бы, дура… А вслед за тем одни ботинки, как бы «Боинг», стоят. Где бы возлюбленная получи до сей времени денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах получай валенках… Меня бы со временем сверху базе всегда засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равно повалился обратно.

– Так сходи для ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал суммировать изо корреспонденция самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми от ней. Человек она, конечно, хороший, только тоску нате меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел после кромка крыши до красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере да нечаянно минус видимой причины кувыркнулся книзу равно исчез на тени, в качестве кого во озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От подобный чудесной девушки отказывается. Доиграется владелец Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя потребно было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы наперсник другу возвышенно подошли.

– Я возьми хоть ко кому безупречно подойду, – лишенный чего ложной скромности ответил Служкин. – И отойду в такой мере же.

– Мне неграмотный такая охотная баба нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря во теплое небо, которое малозаметно с глубины что бы начинало долго замерзать сверху зиму. – Такая вот… – облачно сказал симпатия равно пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, автор невыгодный во сказки, ваш покорнейший слуга на житьё-бытьё верю. Это некоторые люди верят на сказки. Вот девки, что-то окрест вьются, смотрят получи меня на правах возьми какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, свободомыслие моя – к них какое-то Лукоморье. Потому они возьми меня равным образом вешаются. А меня-то после во всех отношениях сим неграмотный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива еще одним тем, который моя мамусенька меня родила. А ваш покорнейший слуга сим равным образом никак не исчерпываюсь. Руневой по сию пору равно: живи пишущий эти строки взять хоть во шалаше не без; голой задницей, симпатия весь одинаково горячо будет. Только на шалаше ваш покорнейший слуга себя иметь слабость бы перестал. В общем, ни из праздник ни вместе с разный стороны несть уважения для тому, сколько автор на себя ценю лишше всего: для моему умению жить.

– Что сие ради умение? Умение деньжата делать?

– Не только. С сим умением аз многогрешный организовал свою век так, почто ни с кого да ни через что малограмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А аюшки? ж во тебе, несчастном, тем временем ценят?

– Саму проживание ценят, Витус, а безвыгодный мастерство жить. Следствие, а далеко не причину. А ми нужна такая женщина, дабы по сию пору сии жизненные блага ценила, только отнюдь не рвалась ради ними равно безвыгодный плевала бы получай них. Чтобы вслед за шмотьем меня видела да уважала меня вслед за то, который пишущий эти строки могу его иметь. И пользовалась бы во всех отношениях во меру – отнюдь не переплачивала равно невыгодный воровала. Короче, распорядительница ми нужна, а безграмотный воровка равно малограмотный обожательница.

– Ну-у, – недоверчиво хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился на садик из-за Таточкой, но, отойдя ото подъезда сверху высшая оценка шагов, предисловий свернул вместе с тротуара да вследствие парапет полез во сквер. Забравшись во чащоба поглубже, возлюбленный осмотрелся, подпрыгнул да выдернул с листвы березки миниатюрный хэбэшный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – лихо спросил Служкин.

Три передние парты соответственно его настоянию были пусты.

– За передние парты от листочками равным образом ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова да Кедрин.

Служкин подождал, все еще перечисленные рассядутся, равным образом дал на брата до вопросу ради индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте уговорить листочки… Остальные открывают тетради равным образом записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, получай иностранном, сверху алгебре…

– Опять, – круто подтвердил Служкин. – Иначе ваша сестра со своей болтовней ни аза никак не услышите равно ни аза безвыгодный запомните.

– А да мы вместе с тобой равным образом приблизительно малограмотный запомним! – крикнул недобрый лицо Скачков, открыл пизда лицом получи и распишись парте чемодан-«дипломат» равно засунул в середину голову.

– Давайте лучше, Витюня Сергеевич, ты да я огулом паремия будем пребывать молча, зато никак не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Марианна Большакова.

– Давайте паче ваш брат полный физра будете отбывать заключение в полном молчании да будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – внагляк заявил с чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, зачем ли?

– Так увольняйтесь, – со первой парты посоветовал дылда Старков, кандидатура во медалисты.

– Кто ж в таком разе моих малых деток да старушку мама насыщать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваша милость ми платите деньги, а моя персона вы отпускаю не без; урока равно ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда дайте в соответствии с штуке для парту – равным образом свободны.

Денег у девятого «А» отнюдь не оказалось.

– Значит, не к чему спорить, – подвел остаток Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – кто как отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие разделение территории получи экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да постоянно им ясно, они выделываются, – сказала Мария Большакова.

– Больше будут выделываться – вяще будут писать. Скачков, в дальнейшем уроков малограмотный не обращай внимания изнемочь ми тетрадку. Я на дневник тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический пояс – сие пространство от преобладанием одной отрасли производства на экономике». Вот у нас на Речниках какая доминирующая отрог производства?

– Самогоноварение! – крикнул из первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а никак не языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, из-за которые Речники потребно было бы повыжечь напалмом.

– Ну, обычай у нас получай Каме какой? – подсказал Служкин, переводя объяснение нате не баран начхал лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равно ми точку? – возмутился во чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас ваш покорный слуга тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте во учебниках карточная игра часть два, три равно пять, сравните их да попробуйте раздробить территорию страны сверху экономические районы. Ну по-видимому бы как бы вас подарили страну, а вам во ней налаживаете производство.

– А наша сестра отнюдь не хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, пес вместе с ним они да пашут.

– Уже десятеро минут прошло, а ты, Старков, вносить до этих пор неграмотный начал.

– Да моя персона вас настоящий дело вслед за одну секунду напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Викторка Сергеевич, автор по отношению ко всему учим эту ерунду, душевно устаревшую сто парение назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой трактат равным образом подождите во нем получи и распишись последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь род в тот же миг но начал увлеченно расследовать последнюю страницу, всего только Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть посреди авторов род Служкин?

Красная профессура, растерявшись, опять перечитала список.

– Есть! – вместе с последней парты держи кто ни попало быль крикнули двоечники безматерных равным образом безденежных, которым полагалось бы околачиваться далеко не во десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – потом паузы, сказал Служкин. – Тогда моя персона неграмотный понимаю, Старков, благодаря тому твоя милость задаешь настоящий дилемма мне.

Красная профессура с азартом загомонила, пораженная отсутствием Служкина средь авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, гордо перебрасывая руководство Шакировой.

– Итак, картеж посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь по части ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила однако районы, которые нашла, в часть числе и Крайний Север вместе с вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем крошечный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, через которого зависит выковывание во районе сельского хозяйства. Какой причина вам можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, предупреждение ехал дальше.

– Все, сезон прошло, – перед разлукой объявил Служкин, шествуя ко первым партам.

Старков одновременно протянул обильно исчирканный листок. Красная ото брожение умов Спехова черт знает что азартно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку да сказала:

– А автор приблизительно ни аза отнюдь не написала, Викта Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас но хуже, – усаживаясь возьми свое место, оскорбленно сказала Митрофанова. – Колы на журналец оценивать нельзя. Придется вас со мной задним числом уроков сидеть, нахлобучивать меня нате тройку.

– А твоя милость ми жуть нравишься, Митрофанова. Ну, в духе девушка. Я от тобой в дальнейшем уроков со удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Марина Большакова смутилась, а двоечники Безматерных да Безденежных заржали.

– Вам про сего география да нужна, – сатирически заметил Старков. – Вы-то на худой конец бери Люське женитесь, а нам география в что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас во загсе ноль без палочки отнюдь не спросит что касается факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего позднее их учить?

– У нас заключая категория от гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный иконописец – сие голый сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, ни плошки далеко не имеет. Я в свой черед был самостоятельный художник, а, как бы видите, минуя географии малограмотный прожил.

– А сколько ваш брат делали? Стихи писали? – невыгодный унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных да Безденежных с смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да ваш брат их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они во учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам миздрюшка безграмотный читал!…

Служкин посмотрел получи часы: высшая оценка минут накануне конца урока. Закончить новоиспеченный среда симпатия совершенно непропорционально бы безграмотный успел.

– Хорошо, мы почитаю, – согласился он. – Но между тем вам пункт изучите на хазе сами, а для следующем уроке сообразно нему – проверочная.

Класс разгневанно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, почему вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Тора Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел держи стол.

– Этот логаэд мы сочинил во девятом классе ко дню рождения одноклассника в области фамилии Петров. Петров был шарообразный отличник, комсорг школы равным образом совершенно такое. Называется логаэд «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: стихотворение – сие надгробная надпись. Стих аспидски простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, беспричинный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь штокверк Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров получи общем фоне казался
Чище, нежели горноразведочный снег,
И за безраздельно прием получи и распишись него равнялся
Каждый безотрадный человек.
Но где-то как-то раз на ране
На самом рассвете вслед ним
Пришел изменник Служкин
И целая свора не без; ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За вагон добрых дел
Окончена твоя рассказ
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал свысока
И кофта порвал получи груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе неграмотный уйти!
А долгоденствие моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И нате пиджаке капитала
Висит еще муж плевок!»
Поднял обрез особенный Служкин
И пулю на Петрова всадил,
И рухнул Петров перед грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре мороз по спине продирает понравились, а смотри проверочная эксплуатация сверху следующем уроке не без; треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, на первых порах вслед за дверью было беда тихо. Потом по какой-то причине раздался грохот, да проем быстро распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая девчина во мелких черных кудряшках равным образом повисла у него сверху шее.

Служкин ногой захлопнул после на вывеску дверь. В прихожую с комнаты вышел нахохленный мальчоночек полет пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядище Витя? – махом спросил нахохленный мальчик.

Служкин порылся на карманах куртки равно вытащил пластмассового солдатика – монстра вместе с собачьей мордой, на шипах, на шлеме, из бластером.

– Ты ми такого уж дарил, токмо симпатия был зеленый, в качестве кого понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, огулом во своего папашу!

– Ну, выкладывай обратно, – предложил Служкин. – Сам дуться буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчонка да ушел во комнату.

Служкин начал лишать куртку равным образом поинтересовался:

– А половина где?

– Колесников-то? На работе, идеже но еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равным образом вытащил с куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто парение еще мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин философски заметил:

– С одного флакона безграмотный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку с садика семо приводи, а автор этих строк сей поры покамест сгоняю. Татка а естественным путем не без; Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн по мнению чашкам, призналась Ветка. – Ну, во вкусе тама у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, безусловно безвыгодный для мою честь, – выпив равно закурив, скрепя сердце сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как тама твой любовник-то? Все до этих пор во кинолента тебя совлекать хочет?

– Козлов-то? Козел – возлюбленный равным образом вкушать козел, – не без; чувством произнесла Ветка. – Я его сделано послала, несравнимо неграмотный ходят поезда. Я теперь, Витька, на другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные заезжий дом сверху обычные, дьявол равным образом пригласил на гости. Колесников меня не без; собою взял. Сам нарезался равным образом упал подо стол, а автор вместе с сим летчиком заперлись на ванной равно трахались. Я что-то боюсь, литоринх никак не залетела ли моя особа тогда?…

– Хорошенькое труд – на ванной, – безрадостно пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты неожиданно раздался жирный рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равно убежала. Служкин снова-здорово закурил да открыл окно.

Веткин здание стоял вблизи через берега Камы, с черного, мрачного котла затона. Служкин курил равным образом смотрел, на правах мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, чисто бы с омерзением оскалившись, проплывает возвышенный равным образом долговременный речной лайнер, возвращающийся получай стоянку в дальнейшем навигации. Лайнер долго плыл подина яростным золотом зарослей для дамбе, ото которого водыка отмелей казалась древесного цвета, будто бы коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся заржавый шваль – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равным образом рваные конструкции, содранные не без; кораблей.

Вернулась Ветка, да Служкин выбросил окурок.

– Как вслед за тем у вы положение от Надькой? – спросила Ветка, снова-здорово разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили да мы не без; тобой вместе с ней порвать наши постельные встречи, вона так. Ей неохота… так точно да ми неохота. Взяли да завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И вместе с кем ты?…

– Ни от кем.

– Ни инжир себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А буква твоя дура, как бы ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну да что? – от всего сердца невыгодный поняла Ветка.

– Да ну-кася тебя… Не объяснить. Нет, равно все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, вроде тогда, за школы, помнишь? Зашибись было! Ты безграмотный загружайся про этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, из девятого класса. Я тебе позвоню, во вкусе всего лишь Колесников свалит куда-нибудь нате подольше. Приходи – оторвемся, как бы раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет да получи и распишись моего шихтарник «КамАЗ».

…На Новый бадняк старики потащили Витьку из собой ко друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина изо восьмого «Б». Их обоих, чтоб отнюдь не мешали, отправили на дальнюю комнату взглядывать «Голубой огонек». До сего Витька от Веткой инда никак не здоровался, аж невыгодный знал, что ее зовут, уж на что равным образом видел на школе и оный и другой день. Витька не проронив ни слова повалился сверху диван, закутался на пледик равно стал вскидывать глаза на кого телевизор. За стеной раздавалась музыка, лязг посуды, смех, пошаркивание ног.

Ветка сидела в стуле, а ей было плохо видно. На экране не без; визгом плясали толстые прекрасный пол на полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равным образом села ближе для телевизору в диван. Потом возлюбленная сказала, зачем ей холодно, равно укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равным образом забралась около плед. Она первая притиснулась для Витьке равно полезла руками. Витька как и потащил ввысь ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились дружок не без; другом. Потом попробовали совершить постоянно что взрослые, же шиш малограмотный вышло. Потом Ветка уснула, да Витька, отвернувшись, как и уснул.

Никакой дружбы позднее сего в среде ними безвыгодный началось, ровно бы равным образом безвыгодный было ни ложки вовсе. Они старым порядком далеко не разговаривали равным образом никак не здоровались, лишь присутствие случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала греготать равно как ненормальная. Витька делал вид, что такое? ее взрыв хохота для нему отнюдь не относится, несмотря на то своевольно хоть изо артиллерия надо ухом стреляй недоумевал равным образом аж чувствовал себя уязвленным не для меня писано почему.

Лена

Серым утречком Служкин вышел изо подъезда, ведя вслед за ручку Тату.

– Папа, а мы малограмотный хочу во садик, – сказала Тата.

– А моя особа хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, отчего бы нам не без; тобой безграмотный поменяться?… Ты будешь шагать вслед меня в работу?

– А после бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – прямиком ответил Служкин. – А тебя во садике или бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё получай него нажалуйся.

– Он до этих пор посильнее меня душить будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, пишущий эти строки поговорю вместе с его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, сверху котором лежало звездообразное водоем грязи. Посреди него во буром тесте любострастно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату перед мышки равным образом перенес получи противоположный тротуар, на высокой ноте задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь на нокаут глядя жвачку со динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А на зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А с каких щей они умерли?

– Съели дружище друга давно последнего.

– А последний?

– Последний сдох ото голода, поелику что-нибудь некого свыше было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да во вкусе сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые ажно слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равно Тата завернули на торана садика, равным образом Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке симпатия была похожа сверху колокольчик.

Служкин за вслед Татой вошел во раздевалку. Здесь была только лишь одна мама, которая возилась из сынишкой. Служкин посадил Тату держи стульчик, опустился получи корточки равно стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчоня от игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пульверизатор получай Тату.

Тата пугливо глядела получи и распишись Служкина.

– Андрюша, шагом марш ко мне, – позвала мама, равным образом мальчоночка отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равным образом убрал всегда уличное на шкафчик со елочкой возьми дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, равным образом Тата побежала на группу. Оттуда донесся ее гулкий крик:

– Маринка Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева равно дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила дама оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она словно по волшебству опустила голову, застегивая сыну рубашку, хотя Служкин видел, в качестве кого порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена да малозаметно шлепнула сына.

Андрюша побежал во группу, объединение дуге обогнув дядю. Лена равно Служкин переглянулись равным образом молчаливо вышли нате крыльцо.

– Ты, значит, сегодня Снегирева, а безграмотный Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина либо — либо Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько парение автор вместе с тобой далеко не виделись?

– Со школы, – тихонько сказала Лена.

– А твоя милость весь такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость всегда эдакий а грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это автор этих строк впоследствии Оли введение толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня вновь дочка есть. Годик из небольшим.

– Вот тебе да раз… – лишь только да ес зачем говорить Служкин, а словно по мановению волшебной палочки поправился: – То вкушать смотри тебе равным образом два…

Лена засмеялась. Голос у нее был умильный равным образом слабый.

– Мне шарашить надо, Витя, – пояснила она. – Дома из Олей благоверный сидит, а ему для работу. Ну… впредь до свидания.

Она до этого времени единовременно улыбнулась Служкину равным образом пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная невеста дамочка на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а невыгодный девка да тем побольше отнюдь не девочка, какой-нибудь ее знал, а затем помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался во школе. Он в стороне слонялся объединение пустым коридорам, рассматривал тысячу раз в год по обещанию виденные плакаты, с интереса зашел во дамский туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, во спортзал. Наконец некто увидел вдалеке Лену Анфимову равно Колесникова. Неизрасходованная мощность забила во нем ключом. Несколько минут спирт с увлечением шпионил, прячась следовать углами да на нишах. Потом Леночка равным образом Колесников уселись нате подоконник черной лестницы, да Витька яко разбойник в нощи обогнул их сообразно верхнему этажу, в цыпочках прокрался бери лестничную площадку по-над ними. Негромкие голоса во тишине звучали в полном смысле слова отчетливо.

– Ну равно что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да неграмотный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А что касаясь мои предложения?

– Какого?… А-а… Я невыгодный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, далеко не от кем-то.

– Все равно… Давай на другой породы раз…

– Фиг ли во другой-то, Ленка? Когда спирт будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли срок тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, пишущий эти строки приду, – напоследях понизив голос сказала она.

Витька отошел равно перевел дыхание. В титьки его ныла тоскливая ревность. Обидно, который Колесо весь а подбило Леночку получай какое-то совместное дело. Ну да фиг. Витька разозлился да пошагал прочь.

Вечером, рано или поздно Витька нимало было собрался исходить ко Будкину, во дверка позвонили.

Витька чтоб моя особа тебя не видел открывать равно увидел Колесникова.

Витька сейчас устал поднимать брови житейской простоте Колесникова. Колесо был станет белым днем передраться от человеком, а вечерком подойти выклянчивать у него, скажем, аквапед покататься.

Колесников прошел получи кухню равно стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои рано или поздно приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои как и обещали выехать ко бабке во деревню, а теперь передумали, козлы. А моя особа сейчас одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей об эту пору скажу, а?

– Какую бабу? – сердито спросил Витька. – Анфимову, что-то ли?

– Ну.

– Она бы весь равняется безвыгодный пришла, – по какой-то причине сказал Витька.

– С фиг ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба возьми Леночку, сверху сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это с квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая от подоконника связку. – Дай ми поперед завтра, а? У тебя но пока что родительские ключи есть, да?

– Положи получи и распишись место! – вскипел Витька.

Колесников аллегро сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, отнюдь не посею. Ты а вечор совершенно одинаково от Будкиным нарушать супружескую верность пойдешь, а пишущий эти строки семо вместе с Анфимовой приду…

– Не пущу ваш покорнейший слуга тебя во квартиру! – возмущался Витька, отнюдь не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего автор твоей квартире отнюдь не сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился на Анфимову, да? Она но страшная, ее возьми горке аж мять десятая спица малограмотный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки горько заколотилось, а мысли смешались. С Колесом завсегда так: невыгодный поймешь почему, же постоянно делаешь то, ась? ему надо.

Колесников сыто похлопал себя согласно карману не без; ключами да изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его сверху палец, повертел пальцем прежде глазами равно заржал, словно бы на жизни нуль смешнее отнюдь не видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А в таком случае когда мои прадеды найдут их, меня не выделяя частностей зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, зачем сынуля ими пользуется, а безвыгодный прямо-таки так.

Колесников открыл холодильник равным образом положил презервативы во дверку.

– Тебе Анфимова совершенно равняется никак не даст, – не катит сказал Витька.

– Даст, – гладко заявил Колесников. Подумав, возлюбленный с легким сердцем добавил: – Ну, безграмотный даст, эдак пишущий эти строки ей отсосать велю.

Этот щебетанье каждым одним словом бил Витьку лещадь дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, невыгодный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, какой симпатия натягивал в палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул во бумажку да сунул во карман, с целью около случае выбросить. Мама от папой, наверное, равным образом его зарезали бы, неравно бы увидели на ведре презерватив.

Потом лично во одежде Витька забрался по-под одеяльце да затащил вместе с из себя магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равным образом слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его на санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила на бане хозяюшка. Это некто уносил в руках изо заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла да чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел отваривать суп. Он рассчитывал, зачем черепа будущее вернутся к себе да некто их враз накормит. Не было всего только хлеба. Разделавшись вместе с супом равным образом выключив газ, Витька оделся, взял денежки равным образом авоську равным образом трогай на магазин.

Купив хлеба, Витька прежним как следует направился обратно. Он сейчас едва вышел со территории Кирпичного Завода, что насупротив ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, через страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-камчатск был нейтрален да ко Речникам, равно ко Кирпичному Заводу.

– Ну, изо Кировского, – хмыкнул единственный изо «кирпичей». – А что такое? зассал тогда? – спросил дьявол напрямик.

Витька невыгодный сообразил, ась? ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил безраздельно с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку да обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи с квартиры да прочую ерунду, что-нибудь нашлась, бросили во грязь. Водан с «кирпичей» развернул почерпнутый изо Витькиного кармана хлопчатобумажный клубок равно обнаружил во нем презерватив.

– Зырь, мужики, – обалдело сказал возлюбленный равно спросил у Витьки: – Ты что, ото Борозды идешь, что такое? ли?…

– Ну, – ответил Витька, принципы никак не имея, который такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще да на грызло взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» крошечку притихли.

– Ладно, рублевка автор возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке мелкота равным образом поднимая ключи. – И пуще нам безграмотный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равно пошлепали дальше. Витька изнеможенно поплелся домой. Несмотря получай чудесное спасение, радости у него неграмотный было. Он шел равным образом меланхолично считал, идеже равно кто такой его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая рассадник – два, вслед бесценный – три, детдомовские – четыре, Бизя равно его шебло – пять, вслед гаражами – шесть, пэтэушники – семь, ну-кася равным образом так, вообще, скудно ли резких бывает…

Первое, сколько услышал Витька, в отдельных случаях вошел на особенный подъезд, – сие бойкий звук Колесникова равным образом дребезжание ключей. Витька сей же час вспомнил, аюшки? гнусное Колесо уволокло ключи через его квартиры, собираясь ввечеру затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился получай особый этаж, а увидел чуть закрывающуюся дверь, а ради ней – спину Колесникова. «Значит, Лена как ни говорите пошла!…» – вместе с ужасом да отчаяньем подумал Витька, хватая янус после ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул хоть сколько-нибудь во глубина квартиры равным образом юрко выбежал держи площадку. Дверь дьявол прикрыл равно прижал задом.

– Ты чего? – наигранно ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, повечеру придешь… – задыхаясь с подъема, сказал Витька.

– А безотлагательно что, утро, ась? ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, запрещено ко мне…

– Предки приезжают? – встревоженно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безвыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь из цирлы держи ногу равным образом безграмотный глядючи Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся броско ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», следом «пошли вон»! Так пацаны невыгодный поступают!

Колесников бери глазах обретал напор.

– Не хочу я, чтоб вас тут… – остолбенело повторил Витька.

– Ага, разве – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, зачем ли? Захлыздил? Анфимова равно в таком случае безграмотный боится, а ты!… Не кани, для это, опричь наших, сам черт отнюдь не узнает – название пацана. Чего пишущий эти строки Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость преддверие ней позоришься-то, в духе защеканец? Она кому расскажет, почто твоя милость зассал, где-то пацанам от тобой свидетельствовать почтение позорно будет! Ладно, никак не трусь, автор этих строк никому невыгодный скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, стертый вместе с толку.

– Или твоя милость непосредственно со Анфимовой хотел? – Колесников попытался прийти Витьке на лицо. – Так возлюбленная вместе с тобой безвыгодный пойдет, Витек. Я ее спрашивал оборона тебя, симпатия говорит, который твоя милость общий какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, на общем, дегенератка она, ни шиш на людях далеко не понимает.

Колесников приоткрыл калитка да раком полез во щель. Витька стоял в площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равным образом захлопнул дверь. Потом возлюбленный снова-здорово приоткрыл ее равно добавил: – Я часов накануне семи. Анфимовой во восемь на дом надо.

Дверь закрылась.

Витька сызнова постоял, растоптанный словами Колесникова, правда равным образом по всем статьям случившимся. Он совсем потерялся да хоть крошечку обалдел. Как сие у Колесникова получается, зачем безвыездно делают на него то, аюшки? им равным образом делать-то противно?

Витька развернулся да поплелся ниц по части лестнице, выстукивая батоном до прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равным образом побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке ото отчаянья желательно схватить пистолет, уродиться равно застрелить да Колесникова, да Леночку Анфимову, несомненно равно многих других. Пусть позднее его паче судят ради убийство, нежели из-за то, ась? было держи самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная кампания началась…» – неутешительно думал Витька. Бомба – трах! – равно никаких проблем. Ни из-за что-нибудь малограмотный нужно отвечать. Чистая Земля. И нехай безвыгодный способен его самого – ни одна собака фактически никак не заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было малограмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала оборона него – чухан. Так равно надо. Но равно остальным разрушение в свою очередь справедливо будет. За почто они до сей времени бери Витьку напали? Ненавистью своею, или — или равнодушием, другими словами аж своими удовольствиями, своим покоем вслед его отсчет – а они до этого времени его мучают?

Витька посмотрел сверху часы: семь пятнадцать. Колесо сделано необходимо укатиться. Интересно, в чем дело? у него от Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул родничок на скважину замка, так поворотить далеко не смог. Заперто внутри получи кнопку. Значит, Колесников равно Лена до этого времени во квартире? Озверев, Витька надавил бери звонок равным образом держал палец, ноне Колесников отнюдь не открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равно выходя сверху площадку.

Колесников был во трико равно майке.

– Три часа кобенилась, аз многогрешный ее с трудом уломал, тута твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй сызнова часик, че тебе? У меня еще целое для мази – вот-вот, да кончено будет!

«Леночка единаче отнюдь не разрешила ему!…» – прострелило у Витьки на голове. Бешеная восторг за скоротечный срок затопила грудь. Может, пока что безвыгодный безвыездно потеряно?…

– Уматывай! – категорично сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я свыше греховодничать невыгодный буду!

– Ну, до сей времени полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников глядишь юркнул вслед дверь. Витька успел уцепиться во ручку равным образом рванул нате себя. Колесников быстро высунул за двери босую ногу равно пнул Витьку на живот. Витька ахнул, да выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис получай перилах да выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание чрез спазма пробиралось назад во грудь, в духе обыватель во сровненный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери равным образом принялся звонить. Звонок поорал, а впоследствии умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал давать под зад коленом во дверца равно кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь сверх ожидания раскрылась, кой-как невыгодный двинув Витьке соответственно лбу. Колесников, взбешенный, стоял получай пороге.

Витька, никак не размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а впоследствии коленом во пах. Из Витьки мигом вылетели до сей времени мысли равным образом чувства. Боль заполнила его объединение самую пробку равно свернула на зародыш.

Присев получи корточки, Колесников посмотрел, наравне Витька корчится, да покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые сматываем удочки Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька пока что повалялся возьми полу, а в отдельных случаях получше – сел. Из разбитой рот для подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была на правах футбольный мяч, протыканный вмиг во нескольких местах да свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне посреди двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету да поплелся вниз.

У подъезда Витька сел держи лавочку, освещенную окнами первого этажа, равным образом коряво закурил. Фильтр лип для окровавленной губе, перекуривать было противно, так Витька совершенно одинаково курил. Он думал касательно Леночке Анфимовой, так думал вне всякого чувства. Он был соглашаться помиловать ей Колесникова, всего только бы симпатия в тот же миг пришла ко нему равным образом спасла его с одиночества.

Но спирт знал, почто Леночка далеко не придет. Также дьявол понимал, сколько своей дракой со Колесниковым он, наверное, ажно невыгодный остановил Леночку, а напротив – дал Колесникову случай подчистить у нее то, ась? возлюбленная далеко не осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников без дальних разговоров скажет Лене: «Ну дайте живее! Телилась туточки три часа, вроде дура, а в эту пору оный сучок пришел, равно времени далеко не осталось! Ложись скорей!» – собственно этими словами. И Леночка невыгодный обидится, безграмотный уйдет, а сделает то, зачем возлюбленный приказывает. И инда малограмотный потому, что такое? отчаянно его любит, а потому, почто сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки предназначение другая. И насчёт нем, относительно Витьке, Леночка да неграмотный вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула получай пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила до дому одна, равным образом Колесников ее безвыгодный провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, нехарактерно освещенной синими фонарями. Когда Леночка примерно скрылась, Витька глядишь вскочил да побежал следовать ней.

Леночка оглянулась, безграмотный узнавая Витьку, равно пошла быстрее. Витька поравнялся вместе с ней. Она испугалась, подавшись на сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай автор этих строк тебя провожу… – плачевно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, лично отнюдь не предвидя зачем.

– Служкин, до свидания человеком, отвяжись, – невесело попросила Лена.

Витька неграмотный ответил да безвыгодный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – предисловий закричала Лена равно побежала. Витька в свой черед побежал. Лена остановилась равным образом разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, однако безвыгодный знал как.

Они добрались предварительно ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался нате улице. Некоторое пора дьявол стоял перед козырьком подъезда, однако затем скоропостижно распахнул двери, влетел на парадная равно услышал шаги Леночки еще тремя этажами выше. В голове у Витьки вещь кувыркнулось, равным образом дьявол заорал получай огульно дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение ото темы

Служкин проводил самостоятельную работу во девятом «Б». Заложив обрезки вслед за спину, возлюбленный вкрадчивой походкой перемещался повдоль рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь курс изо парты. Тютин, неграмотный от праздник страницы списываешь. Поспелова, автор у тебя сделано двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, пишущий эти строки тебе справедливо говорю, что-нибудь у Смирновой сущая ширли-мырли написана, что-то около зачем отнюдь не вертись. Деменев, твоя милость да фамилию у Шахова как и спиши – для того честности.

На учительском столе высилась ступня конфискованных учебников равно тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, даже если до этих пор в один из дней попытаешься затырить поминальник из мои стола, приёмом поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели неудовлетворительно столбика вопросов ради самостоятельной: версия «а» равным образом проект «б».

– Время! – в конце концов объявил Служкин равным образом стал цинически выдирать листочки лично из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл записи равным образом сказал:

– Ну а об эту пору выясним, что полагается было откликаться в вопросы. Первый вариант, центральный урок – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин из трудом добился всех ответов, выставил чирик оценок да спросил:

– И который а в всегда вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» недружелюбно поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя во журнале пятерку, а лепесток отдавая Овечкину. – Вы дураки, – благосклонно пояснил возлюбленный всем. – В плечах аршин, а получи и распишись плечах кувшин. Вы но понимаете, что-то пишущий эти строки снова всех вы никак не запомнил. Ну, приблизительно вслед одной партой равным образом писали бы на пару одинокий вариант. Уж сверху тройку-то натянули бы.

– Так вас бы враз сказали, победитель Сергеевич!… – уязвленно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А пишущий сии строки от Демоном таково равно сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, да Служкин, ухмыляясь, сей же час выставил двойки Шахову равным образом Деменеву на журнал.

– Дураков нате сказки ловят, – подо хохотанье класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равно сетуя, девятый «Б» склонился по-над тетрадями.

– А вы, Тора Сергеевич, сами-то бывали там, для зачем нам рассказываете? – косо спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А в Черном море, насчет которое пишем, бывали?

– Черное серам большое, – мотивированно заметил Служкин.

Девятиклассники начали скандировать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала да отчего-то Красноярск.

– победитель Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь в юг! – попросил динамичный Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам в ту же минуту неграмотный согласно карману…

– Ну, пупок развяжется по части карману, – согласился девятый «Б». – В турне какой-нибудь… Вы во всяком случае несомненно на походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А как долго килограммов рюкзачище ваша сестра можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – спустя рукава ответил Служкин.

– А на какие походы ваша сестра ходите? – поинтересовался пытливый да рассудительный Бармин за кличке Борман. – Пешком, во много сиречь согласно речке?

– Люблю соответственно речкам сплавляться.

– У нас учительница в свою очередь во походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, исключительно никак не сводила.

– Витюха Сергеевич, сводите нас во поход!… – разрозненно равно просительно заныли девятиклассники. – Сводите, Витюля Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, нате речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, ваш покорный слуга подумаю… – боязливо согласился Служкин.

– Нет! – храбро закричал девятый «Б». – Физичка как и подумала! Вы как следует обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы полный годочек составлять будем молча, во вкусе у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом затем урока поговорим, – езжай для сделка Служкин. – Мне а необходимо вы единаче недавний факты рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам выгодно отличается ради походы, во которые ваша милость ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы под своей смоковницей самочки в области учебнику прочитаем!…

– Мне некогда девятый «А» сейчас обещал что-то подобное да надул меня, равно как Кутузов Наполеона.

Возмущенный крик прокатился объединение классу.

– По девятому «А» людей отнюдь не судят, – много произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – как ни говорите сдался Служкин. – Вы читаете учебник да изумительный второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, получи понимание. Кто напишет для «пять» – тех беру во поход.

Он вздохнул, сел в особенный верстак равным образом начал рассказывать, наравне переворачиваются на стремнине байдарки равным образом пороги валами смывают фиакр не без; катамарана, в качестве кого в области весне вздувшиеся реки ворст чрез лес, равно как зарастают лопухами летние перекаты, на правах скрипят надо головами старые деревянные мосты, как бы парусят для ветру палатки, вроде ночами горят красные костры возьми черных крутых берегах, по образу во двенадцать часов дня воздушное пространство дрожит по-над раскаленными скалами, как бы на напряженных руках сгибается на гребке веслище равно какая великая ширь видна со вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равно ради Служкина, равным образом чтобы всех прочих. Прозвенел звонок, да девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами по части походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Виктуся Сергеевич, чисто перечень тех, который пойдет на поход. – Овечкин просунул средь чужих локтей мятую бумажку от фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, который пойдет, – настоял сверху своем Служкин.

Отлучение с мечты

В тяжелый день задним числом первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых равным образом занял заднюю парту. Кабинет систематически заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки со добрыми лицами да бабье средних парение из размашистыми движениями равно сорванными голосами. Пришли физрук равно двум физручки – весь трое одной породы сверху лошадей, одетые на спортивные костюмы, со свистками получай груди. Молоденьких учительниц как и было порядком, же во их облике отнюдь не хватало какой-то мелочи, вследствие чего инда самые симпатичные изо них вызывали готовность только нерушимо пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя синхронно от двумя тож тремя учителями, вплыла Розка Борисовна. Все расселись, голоса голосов затих, равным образом лишь только педсовет начался, что на калитка постучали. Угроза тихонько закипела.

– Прошу прощения, – направляясь повдоль стены на глубина класса, бесконфликтно сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет ради всех начинается во одно равным образом в таком случае а время, Кирена Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин не без; интересом уставился в Киру Валерьевну, которую давно этих пор до текущий поры безвыгодный встречал во учительской. Строгий агатовый одежа да отточенная, надменная картинность Киры Валерьевны безграмотный оставляли сомнения на ее праве припоздать для минуту, в час, получи и распишись година нате постоянно педсоветы мира. Кируся Валерьевна села вслед соседнюю со служкинской парту равно флегматично раскрыла предварительно на лицо явный журналец мод.

Служкин отнюдь не слушал, что-нибудь говорили Угроза да директор. Он без слова сложил рычаги равным образом глядел во окно. За окном стоял студеный осенний дата да была видна чуть бесконечная строка верхних этажей длинного высотного дома. Его дом по образу ватерлиния отсекала нижнюю кусок сизого облака, которое с расстановкой ехало повдоль небосклона. Облако напоминало авианосец, равно получай фоне сего дрейфа тавр Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос от дисциплиной в свою очередь есть смысл порядочно остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, что-то Витюля Сергеевич безвыгодный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но опять-таки сделано прошел несомненный срок, который позволяет потребовать касательно результатах. Учителя соседних классов жалуются получай беспрерывный гвалт на кабинете географии.

Кабинет географии находился на тупике коридора, а рядом вместе с ним был только лишь кабинетик истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица да безграмотный глядела получи Служкина.

– На уроках географии школа общения учителя со учениками до чертиков фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, малограмотный соблюдая дистанции, держит себя на равных из учениками, вступает на перепалки, сидит получи столе, отклоняется ото темы урока, изрядно цинично шутит, читает слова собственного сочинения…

Среди учителей послышался крик равным образом смешки. Служкин окаменел скулами, смотря во никуда, да краем иллюминаторы увидел, который разрез сверху фоне авианосца держи некоторое промежуток времени превратился анфас.

– Естественно, почто подобное манера себя держать учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое утеря невинности дисциплины да адски слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, что такое? во ближайшем будущем Виктуся Сергеевич планирует покамест равным образом туристический тур от девятым «бэ». Причем посоветоваться не без; администрацией некто безвыгодный счел нужным. Но в духе не грех санкционировать оный поход? Я невыгодный ставлю около вряд ли туристический квалификация Виктора Сергеевича, да кабы у него на путешествии короче такая а дисциплина, на правах во школе, ведь сие может прийти для концу катастрофой. Я неграмотный дам достаток получи подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась в другую тему. Озлобленный, багровый Служкин медленно дождался конца педсовета равно моментально ринулся для Угрозе.

– Свои доводы ваш покорный слуга ранее изложила, – безучастно сказала ему Угроза.

– Тогда, Розка Борисовна, изложите их равным образом тем ребятам, которые собирались вступить в брак со мной, – до чертиков заявил Служкин. – Я безграмотный хочу на их глазах быть, равно как они говорят, Обещалкиным в соответствии с вашей вине.

Заля Борисовна осмотрела Служкина от головы впредь до ног.

– По – вашей – вине, – разъединенно произнесла она. – И разве ваша милость далеко не нашли во себя мужества посоветоваться что касается походе со мной, ведь найдите его, дай тебе самому съесть кашу, которую, извините, заварили.

– С вами аз многогрешный невыгодный посоветовался потому, что-нибудь обещал жениться во тур как только тех ребят, кто такой напишет в «пять» самостоятельную, а самостоятельная хорош исключительно завтра, – пояснил Служкин. – И моя особа отнюдь не идиот, дай тебе заимствовать на странствие тех, кто такой никак не способен ми подчиняться.

– Даже если бы они напишут самостоятельную бери «пять»?

– Они напишут ее получи такую оценку, держи какую ми короче нужно. Завышать оценку ваш покорный слуга никак не собираюсь, же умалить позволительно всегда.

– У вы любопытный ход для оценкам. Боюсь только, сколько спирт пусть будет так напротив вместе с традиционным. Но видимо, вам его по полной обойме применяете, разве заключать по мнению количеству двоек согласно вашему предмету.

– Количество двоек в соответствии с географии у всех классов – иначе говоря у девятого «вэ», тот или другой вас имеете на виду, – отнюдь не имеет взаимоотношения для моему походу не без; в десять раз – пятнадцатью учениками с девятого «бэ».

– Ошибаетесь, Викта Сергеевич. Успеваемость согласно предмету вечно зависит ото учителя. Не иногда хороших учителей, у которых до сей времени ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, низкорослый тесситура успеваемости говорит в отношении том, сколько ваша милость – барахольный педагог. И сим походом автор малограмотный хочу формировать плохому учителю ложную популярность. Благо ваша милость во этом преуспели равным образом помимо турпоходов.

Мясная племя мамонтов

Будкин сидел следовать рулем равно порядочно хехекал, в некоторых случаях «запор» особенно очень подкидывало получи и распишись ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал сообразно раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое срок направо мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равным образом неразличимое, можно подумать его украли, всего только полупрозрачные столбы света, в духе руины, стояли надо просторной излучиной плеса. В текучем равно водянистом воздухе под растворился далекий лбище из бурыми кручами песка равным образом асимметричный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел отдельный бакен.

Бетонка равным образом рельсовый линия вели сверху завод. Уже началась дамба, равно дело ото дороги на голых низинах блестели плоские озера получай заливных лугах. В сих озерах заканчивался рукавчик затона. Заросли кустов да редкие деревья по обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равным образом Надя сидели получай заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на багровый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта с высоты птичьего полета сумка, в чем дело? стояла у него для коленях.

– Будкин, – сердито сказала Надя, – буде твоя милость получи и распишись шашлыках будешь пить, пишущий эти строки назад вместе с тобой неграмотный поеду. Пойду от Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я объединение этой дороге полным наперекрест много раз в год по обещанию ездил. К тому а зачем ми достаточно вместе с двух бутылок красного инструмент в троих. Это Витус одновременно подо харчи валится, в некоторых случаях моя особа с трудом вслед за гармоника хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя негодующе взглянула получай Служкина, равно Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, аюшки? на бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И а в дальнейшем держи ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин бойко свернул нате фунтовый съезд, отбивающий на кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – вместе с бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался через акацию и, огульно обсеянный серыми листьями, аккуратно камуфляжем, выехал получи и распишись площадку у берега затона. Площадку выпукло огораживала реденькая дубрава высоких тополей. Площадка была голая равно синяя ото шлака. Посреди нее надо углями стоял заржавелый мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся лайнер – белый-белый, вплавленный во черную да неподвижную воду, несложно яркий получи и распишись фоне окружающей хмари, походивший нате спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин хитрожопо вынул открыто Тату, а Служкин долготно корячился со своей сумкой.

– Ну равным образом а тогда хорошего? – безрадостно огляделась Надя.

– Традиция у нас – лакомиться шашлыки собственно нате этом месте, – пояснил Будкин. – Летом шелковица хорошо, травка всякая. Мы помимо трусов купаемся – пусто нет.

– Только нате сие у вы ума равным образом хватает…

– Надя, а да мы не без; тобой приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела да альфа и омега колупать лопаткой накрепко пахтанный шлак.

– Так, – путно распорядился Будкин. – Сейчас я, в качестве кого бэу ирокез, пойду из-за дровами, а ты, Надюша, доставай убоина изо уксуса равным образом насаживай получи шампуры.

– Я тебе домохозяйка, ась? ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, отнюдь не спорь! – пикантно предостерег ее Будкин, обнимая вслед талию да чмокая во щеку. – Мужчина ну сколько ж из-за мамонтом, дама поддерживает огонь.

– Кто после этого мужчина-то? – со презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул для нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на осокорь махонький туристический топорик. Топорик как на блюдце тюкнул, впиваясь во ствол. Будкин нырнул на машину, включил возьми полную мощь замонтированный магнитофон, а в рассуждении сего развинченной, боксерской трусцой, безвыгодный оглядываясь, побежал вслед за топориком равным образом на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку да понесла ко мангалу.

– Папа, а сахарный песок безграмотный копается, – сказала Тата.

– Да демон от ним… Пойдем паче нате корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми нате шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой получи плечах Служкин вышел получи и распишись тракторную колею равным образом двинулся ко кораблям.

– Папа, а камо Будкин пошел?

– На охоту вслед мамонтом. Он его сверху шашлык порубит, мамуся пожарит, равным образом наш брат съедим. Мамонт – сие толстяк ёбаный дикий, волосатый.

– А ему слишком будет?

– Нет, в чем дело? ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его для шашлык рубят, возлюбленный всего лишь смеется.

– А с какой радости ты да я его безграмотный видели, в отдельных случаях нате машине ехали?

– Ты невыгодный видела, а моя особа вона видел. Они всё-таки мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером от нашего Пуджика.

– А Пуджика не грех в шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только в целях сего его потребно растянуто откармливать отборными мышами, а дьявол у нас ест одну лапшу равно картошку.

Служкин дошел до самого ближайшего катера. Катер лежал получи и распишись боку, уткнувшись скулой на шлаковый уход – кажется спал, положив подо щеку на смену шуршики всю землю. Красная оттенок сверху днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, покато вонзенными во организм сраженного мамонта.

– А аюшки? корабли бери земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они в качестве кого медведи – получай зиму выбираются возьми земля равным образом засыпают. А по весне проснутся да поплывут – во Африку, в реку Амазонку, получи Южный полюс. А может, равно во Океан Бурь.

– А наш брат нате них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой получи плечах симпатия поднялся повыше согласно осыпи. За катером для мель лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, вроде ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были в соответствии с случаю воскресенья тихие да скучные. Вдали у пирса стояла набор «ракет», издалека похожих держи свирели. В черной, неподвижной воде затона середь желтых листьев отражалась кручь берега не без; фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел во другую сторону равным образом увидел, аюшки? мангал поуже дымится, а Будкин равно Надя рядышком сидят возьми ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, ась? некто рассказывает Наде что касается чем-то веселом. По воде давно Служкина донесся Надин смех. Непривычный для того него умора – неумолкаемый смущения равным образом удовольствия.

Кируся Валерьевна

Служкин сидел на учительской да заполнял журнал. Кроме него, во учительской до нынешний поры четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего только одна красивая Кирия Валерьевна – водила ручкой объединение кривым строчкам, самую малость черкала, неприязненно морщилась, а три кое-кто училки – старая, пожилая равно молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, во очереди простояла равно никак не посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что тама было? Урсула узнала, что-то дщерь беременна?

– Нет, вновь безграмотный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, да непостоянно спирт был возьми операции, возлюбленная его одежду обшарила равным образом нашла ключ.

– Так тем безграмотный менее Хосе шкатулку забрал для себе…

– У него но эта… на правах ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась почти чужим именем, а дьявол ее приближенно равным образом безграмотный узнал в дальнейшем пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее объяснение не без; Ремедиос…

– Он всего относительно Аркадио успел услышать, а впоследствии ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы получи месте Аркадио сего госпожа в фахбаум неграмотный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, зачем мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас вот в какой мере раз в год по обещанию отпустило живут? Там беспричинно далеко не принято.

– Еще бы безграмотный лучше! – возмутилась новобрачная училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее гнездо какая?

– Она но получай содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы да хозяйка пошла получай такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, да сильнее ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию да начал одеваться.

На улице сейчас темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в области канаве, как бы порванное на клочки письмо, во котором летига объясняло, отчего оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил подо крышей крылечка, смотря получи и распишись светящуюся мозаику окон следовать серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равным образом нате крылечко вышла Кириена Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая через тетрадей, на прочий руке – скопненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я неподалёку живу.

– Это как бы понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кириена Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, равно оный зашипел с досады. – Давайте ми равно зонтик тоже, а самочки получите и распишитесь меня почти руку.

Кирена Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик равно совсем нечего делать взяла Служкина подо локоть. Они сошли от крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, недотыка ломается. Что это?

– Зонтик, – безучастно сказала госпожа Валерьевна. – Я бы далеко не подумала, что такое? у вам ранее такая взрослая дочь…

– Так что-нибудь ж, человек-то автор уж пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вам кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То вкушать вы интересно, замужем ваш покорный слуга alias нет?

– А да не сделаете отыщется тот или иной мужчина, чтоб ему сие было далеко не интересно, особенно разве некто красив равным образом безгранично умен?

Кирка Валерьевна высокомерно улыбнулась.

– Не замужем. – Она дерзостно посмотрела для Служкина.

– Я приближенно равным образом надеялся. А кой содержание ваша милость ведете?

– Немецкий.

– Когда-то равным образом пишущий эти строки изучал во университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но в тот же миг на голове осталось только лишь «руссиш швайн» да «хенде хох». Не подскажете, как бы вместе с немецкого переводится сонет: «Айне кляйне свиненок повдоль объединение штрассе шуровал»?

Кирка Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, простить господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то оборона вам говорили получи педсовете… Стихи ваш брат какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, ну да назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вас малограмотный откажешь.

– Посмеяться надо собою – значица забрать этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это отнюдь не автор сказал, а видоизмененный колоссальный поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кируша Валерьевна забрала сумку равно зонтик. – Спасибо.

– А ты да я еще, Кира, во этак а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А да не сделаете наш брат пили в брудершафт?

– А нешто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, следом хорошенького понемножку видно, – усмехнулась Кира. – Как так например тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равно вошла на подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин на длинном черном плаще равно кожаной кепке, из черным зонтом надо головой шагал во садик ради Татой. Небо завалили халатно слепленные тучи, на мембрану зонта стучался дождь, наравне бесконечный тревога мирового эфира. Служкин безвыгодный полез сквозь дыру, а чинно обошел ограда равным образом вступил для территорию садика вместе с главного входа. Под козырьком крылечка спирт увидел Лену Анфимову вместе с Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы зачем в этом месте стоите?

– Да вишь зонтик сломался, – смущенно пояснила Лена. – Теперь ждем, если слякоть пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев держи небо. – Давай моя особа вам лещадь своим зонтом провожу.

– Может, Тату вначале заберешь? Нам получай остановку надо…

Служкин посмотрел для часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его почти руку. Они мешкотно двинулись для воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, как бы так например твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А ведь фактически пишущий эти строки в такой мере нуль равно безграмотный знаю.

– Да мне, Витя, не к чему рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня нуль интересного. Как замуж вышла, таково с декрета во декрет, равным образом от утра по вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, из-за Олей да Андрюшей смотрю… Я полоз равным образом самоё стала забывать, в чем дело? автор человек, а неграмотный автомашина хозяйственная… В фильм ранее три возраст далеко не была…

Лена далеко не жаловалась, прямо рассказывала так, во вкусе есть.

– Могу копировать тебя во кино, – бравурно заявил Служкин, покамест безвыгодный перестроившись получи и распишись языкоблудие Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, автор этих строк а далеко не напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, безусловно равно предварительно мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вы отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его посредством канаву в области мосткам равным образом подал Лене руку. Лена оперлась касательно нее тяжело, неумело, на правах в рассуждении перила.

– Он у меня работает шофером. Дома скудно иногда – до сей времени возится из автобусом. А отношения?… Какие могут бытийствовать отношения? Пока Андрюша далеко не родился, этак самую малость до этих пор имелось. А без дальних слов тот и другой тянем лямку. Тут медянка никак не прежде отношений. Живем спокойно, ужели равным образом ладно. Поздно еще вещь выгадывать, несомненно да далеко не умею я…

– Денег-то симпатия счета зарабатывает? – без всякой задней мысли спросил Служкин. – Я слыхал, водители без труда мешками их таскают.

– А ваш покорный слуга слыхала, что-то учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость объединение любви? – прямо спросил Служкин.

Лена, несмотря обычному, никак не смутилась. Видимо, на нее сие было беспричинно но далеко, по образу двойки по части рисованию.

– По любви. Только какая несходство теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный любовные отношения из Колесниковым?

– Разве твоя милость малограмотный знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь от Веткиной… Хотя, во общем, равным образом бубнить тутовник нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили позже школы полгода, следом возлюбленный во армию ушел. Я на первых порах писала ему, ждала. Потом перезабывать начала. Потом от Сашей познакомилась – не без; будущим мужем. Вот так. А Колесников также безграмотный особенно переживал. На моей свадьбе напился, по всем статьям надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А фактически ты да я во всех отношениях классом вместе с таким благоговением относились ко твоему роману из Колесниковым! Как же, десятиклассник, бери машине ездит – да нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только для машине вам равно испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые безвыездно были… Сейчас у мужа библиобус целый, неужто равным образом что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то однако это… Вроде бы во время оно огромное авторитет имело, а оказалось – ерунда. И останется лишь только меланхолично шутить. Ты но самая красивая девчонка на классе была… Все думали, сколько ананасы на Париже лупить будешь…

Лена символически покраснела.

– Гм, гм, – растерянно покашлял Служкин. – А ваш покорный слуга ведь, Лен, где-то во тебя без ума был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да да огульно ранг знал.

– И тебе отнюдь не несчастно меня было, если твоя милость вместе с Колесниковым крутила?

– Нет, – приятно сказала Лена. – Тогда так-таки казалось, что такое? сумме до настоящий поры сколечко нравиться будет. Не ценили, если любят. Маленькие были.

Они шли повдоль рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся во новую застройку. Подлесок на этом месте был вытоптан детьми равным образом собаками. Андрюша, пользуясь тем, аюшки? чуткость мамы отвлекает дядище со зонтиком, брел в области лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная задержка – голая корт в обочине шоссе.

– Я вы посажу возьми автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, отколь во брызгах, шипя, вылетали легковушки да проносились мимо, ураганом закручивая морось. Служкин переложил чхатра на другую руку да только-только приобнял Лену, можно представить хотел ее одну каплю согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына следовать руку. – У тебя равным образом беспричинно башлык уж промок…

– А помнишь, на правах нас четверка годы Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала ради одну парту…

Лена нехорошо улыбнулась.

– Скажи, Лен, а вона тогда, возьми дискотеке, твоя милость меня так оно и есть поцеловала не ведь — не то по стечению обстоятельств во темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена да засмеялась. – Витя, а сие никак не твоя милость подсунул ми во сидор записку сверху Восьмое марта?

– И автор безвыгодный помню, – без обмана ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, во вкусе в День Победы нам глаз сверху глаз давали произносить «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена шаг за шаг менялась – усталь равным образом послушание уходили от ее лица, казалось, ась? паргелий лихо покажется по причине глухих туч. К ней хоть вернулось с забытое школьное охмуряж – симпатия пренебрежительно коварно глянула бери Служкина, по образу встарь глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин да самовластно оживился, стал смеяться, жестикулировать равным образом отнюдь не заметил автобуса.

Они одновр`еменно замолчали, не без; какой-то обидой смотря сверху открывающиеся двери. Лена сникла. И против всякого чаяния Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им ото автобуса в духе щитом, равно откровенный прижался губами для холодным равным образом твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим на поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы чай единаче увидимся…

Покачивая тяжелым задом, сарай уполз по мнению шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, борзо захлопнул зонтик равным образом бросился бегом. Дождь плясал нате его кепке, по-под ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, что оторванные. Служкин бежал непосредственно сквозь газоны, посредством грязь, прыгал по-над канавами, проскочил на дыру на заборе около садика равным образом влетел на раздевалку.

Тут было еще пусто. Дверь во группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился получи пороге. В дальнем углу зала вслед за столом сидела да нечто писала воспитательница. На маленьких столиках поднимай ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый паркет блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке нате фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком посередине осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила равным образом не говоря ни слова кинулась ко нему после круглый зал. Служкин спонтанно присел для корточки, поймал ее равным образом прижал для грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, автор чище в жизни не отнюдь не опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной интимные отношения

К утру газоны становились седыми, а дух каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, что через нескончаемый цепь вращающихся стеклянных дверей. На заре соответственно Речникам метлою проходился вихрь равно обдувал тротуары, благодаря тому град казался приготовленным для зиме, в качестве кого покойник ко погребению. Но снега весь далеко не было. И смотри мнимый стронулось само времена – коренной крупа хлынул вроде первые плач по прошествии долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил разузнать Сашеньку, хотя никак не застал ее для работе. У него сызнова оставалось один из половиной часа свободы давно конца смены во садике, равно некто отправился поколесить по-под затона, вглядеться держи корабли.

Снег валил сплошь да плотно, кажется его скидывали свысока лопатами. У методический Служкин по непредвиденным обстоятельствам увидел продрогшего, танцующего для месте Овечкина из сугробом для голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае припадать надо, – посоветовал Служкин.

На мосту на ржавые бока понтонов бедственно толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы в ряду ними злобно грохотали.

Затон, вплотную обязанный кораблями, походил получай какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали в духе строительные леса. На крышах равно палубах зазимок лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели держи Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, по образу смотрит человек, тот или другой с уснул, только беспричинно зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, перед которым сиротливо качался равно позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, поелику что-то снег, падая в воду, чудеса да и только исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал долговязый равно содержательный украшение лица ближайшей самоходки, у которой на клюзах торчали якоря, будто бугель во ноздрях быка.

На дорожке изо снегопада появился крохотный оснеженный человек, равно Служкин не без; удивлением узнал на нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул спирт ее.

– Ой, Витя Сергеевич!… – Марианна аж испугалась.

– Ты в чем дело? в этом месте делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это малограмотный тебя после этого у методический Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А автор этих строк хотел проводить…

– До анадромный сызнова далеко, – игриво ответила Маша.

Они с расстановкой айда рядом, далеко не глядючи дружок получи друга. Наконец, малограмотный выдержав, Марианна подняла нате Служкина штифты да улыбнулась:

– А ваша сестра который после этого делаете, Витюся Сергеевич? Только безвыгодный врите.

– Да нуль невыгодный делаю. Шляюсь. Чего ми тогда делать? Хожу да вспоминаю времена, при случае самоуправно девочек дожидался.

– А благодаря тому нате заводе?

– Ну… наравне сказать… Хотел изведать единственный теплоходик, оборона тот или другой убирать зачем вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях безграмотный разбираюсь… А ась? у вам ради история, Викторка Сергеевич, которую ваш брат вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – не фунт изюма пояснил Служкин.

– Расскажите, – игриво улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это анналы ахти старая. Она длинная да скучная, со слезами да мордобоем. Тебе полноте неинтересно.

– Очень интересно, Викторка Сергеевич! – неотступно заверила Маша.

– Ну, ладно, – порядочно согласился Служкин равно полез ради сигаретами. – Было сие на июне, если моя персона окончил десятый категория равно шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил пишущий эти строки тут не без; одноклассницей. Красивая д`евонька была, однако строй – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – горше Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а ярлык – без затей Ветка. Дружили я давно, всё-таки нисколько особенного: так, гуляли, болтали, во лента ходили, целовались потихоньку. А туточки на правах дошло вплоть до всех, который живо навеки расстаемся, круглым счетом равным образом заводиться начали, нервничать. Ну, я-то до сейте поры от детства глубокий был, лежал себя спокойненько держи диване. А Ветка, видно, решила перед финал ухватить ломоть покрупнее равным образом завела любовные отношения вместе с другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а кликуха была, конечно, Сметана. Он был малец видный, отличник, а нич-чегошеньки на лицо отнюдь не представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной всякий с утра до ночи не так плохо рассекает. Что, думаю, вслед за блин? Попытался ваш покорнейший слуга Ветке интеллект прочистить, симпатия да ляпнула мне: невыгодный суйся, мол, да шлифуй лещадь нары отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И вона был у нас проверка объединение химии. Подхожу ваш покорный слуга сие заутро ко школе равным образом вижу, зачем Ветка со Сметаной почти ручку прется. Я моментально понял: ныне безошибочно чья-то убиение полноте пролита. Химичка нам комнатат открыла равно бог знает куда ушла. Ветка равно как учесала. Сидим автор сих строк на кабинете вдвоем: ваш покорнейший слуга равно Сметана буква дурацкая. Я яд коплю. Сметана тетрадку свою из билетами читает. А необходимо сказать, который на кабинете томик был здоровенный преподавательский стол. Сверху кафелем выложен, ради кислотой неграмотный попортить, а сбочку немаленький застекленный вытяжной поставец не без; трубой наверху. Я всегда прикинул, обмозговал, попозже встал, тетрадку у Сметаны изо рук хвать, получи и распишись настоящий плита скок, ну да равным образом запихал ее на трубу. Сметана озверела, первое дело следовать мной в лоне парт погонялась, после полезла во сервант ради тетрадью. И всего симпатия во вытяжной тумба проникла, автор этих строк здесь а подскочил, дверку у шкафа закрыл да запер со всей силы нате шпингалет. А по прошествии вышел изо кабинета равно портун защелкнул.

Вот равно промежуток времени экзамена наступило. У кабинета масса мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается во кабинет… А тама нынешний переросток сверху столе во стеклянном шкафу сидит, как бы четверорукое на аквариуме. Учителя махом на визг, остальных со смеху скосило. И основа основ – мальчуга ни один человек показать никак не может, беспричинно автор этих строк его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы во химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равно выдумщику, ни сотрясение воздуха безвыгодный говоря по части химии посредственно впечатали равно из экзамена лещадь афедрон коленом. Я никак не стал переживать, только лишь радовался, рано или поздно вспоминал, что Ветка позеленела.

Марианна смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но вечор сижу ваш покорнейший слуга дома, предисловий звонок на дверь. Я всего янус открыл, а ми Ветка вмиг соответственно морде тресь!… Но ваш покорнейший слуга – воробейчик стреляный, моя персона разом присел. И симпатия со общей сложности размаха рукой до косяку наравне засадила, хоть полный изба вздрогнул! Тут получай грохоток моя маманюшка во переход выбегает. А мамуся моя стремление любила, при случае на месячные ко ми девочки приходят. Схватила симпатия Ветку да получи и распишись кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, всё-таки такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, не без; девушкой… Меня, естественно, нечистый вслед за язычина дернул. Такая равным образом сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка чуточку никак не задымилась. Ну, думаю допила, вместе с мамой моей попрощалась воспитанно равно ушла, а возьми меня равно безвыгодный взглянула. Так, думаю, Тора Сергеевич, ожидает тебя дело никак не чтобы славы, в угоду жизни получай земле.

Служкин есть паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета изумительный рту у Служкина дымила, что крейсерская труба.

– В день-деньской выпускного бала вручили нам во торжественной обстановке аттестаты. Дальше во культурной программе значилось обрабатывание сверху теплоходе. Загнали нас, выпускников, для таковой смотри «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода прямо золотая! И поплыли мы, значит, получи прогулку. В салоне суинг играет, целое пляшут. А Ветка, зараза, всю отойди исключительно со Сметаной да танцует. Если а аз многогрешный ее приглашаю, ведь ми непристойные бебехи руками да пальцами показывает. Отозвал мы ее на сторонку равным образом спрашиваю: который такое? Она наместо ответа сорвала у меня из головы бейсболку равным образом ради судно кинула. Совсем больно ми стало, ушел я. А при случае вернулся противоположно во салон, идеже вал бушевал, в таком случае взял со стола банку не без; майонезом да сел возле со Сметаной. Раз ужак Ветка со мной невыгодный хочет, так со Сметаной неграмотный сможет. Улучил мы момент, в отдельных случаях Сметанин, скотина, вслед колбасой потянулся да томаты особый приподнял, равно вылил ему бери дифрос полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя имя безвыгодный Сметанин, а Майонезов», – да ушел. А Сметанин вроде приклеился ко месту. Ветка его тащит танцевать, а некто токмо улыбается равно говорит, ась? ходуля болит.

Тут пироскаф выше- причалил для берегу, дай тебе мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел в прибрежье да я. Через некоторое момент подруливает ко ми Ветка: все цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, в минутку. Ну, отошли мы, равным образом далеконько отошли. Только остановились нате полянке, возлюбленная да набросилась для меня, равно как Первая Конная получи синежупанников. Разворачивается да со маху ми на протез р-раз!! Я лишь только зубами лязгнул. А не без; непохожий стороны ранее вторая снаряд летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равным образом пишущий эти строки со злости стукнул ее на поддыхало – симпатия все равно согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял мы ее, отряхнул, извинился равно вспять потащил. Выходим автор напоследок бери лбище – да что-то же? Пароход-то выше- – ту-ту! – уплыл! Так равным образом остались автор на лесу.

– И что, для выходной вечер безграмотный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: впредь до ближайшей пристани километров десять. А что такое? делать? Потащились. Пока помощью всякие буреломы лезли, во вкусе Дерсу Узалы, контия приём наступил, непогодь испортилась, накрапывает хлынул. Вымокли. Но тогда нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равно дальше получи краю обвалователь стоял. Не из-под пятницы суббота а нам почти как изо панты изобилия всю ночь! Залезли во кабину. Я на креслице сел, симпатия ко ми получай колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые получи и распишись банкете за привычке со стола стырил. Ветка слыхать отмякла. И тута как бы ну-кася автор со ней целоваться! Всю Никс целиком целовались! Только вона задницей своей великий писатель земли русской симпатия ми совершенно айда отсидела – сие меня да сгубило. Часа на фошка утра, по образу светать начало, порешили автор сих строк сызнова на ход тронуться. Ветка первая изо кабины выскочила. И на срок аз многогрешный разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку да всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А хозяйка ничтоже сумняшеся одна пошагала.

Я орал-орал, калитка таранил-таранил – нуль отнюдь не выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку да разбил окно. Выпрыгнул, так точно неудачно. Упал получай город котлована равным образом вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую да со ней поковылял, как бы Мересьев. Ветку врубиться олигодон равно отнюдь не мечтал.

Доплелся накануне деревни, пришел получи пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, шишка не без; тобой, старушка дура. Купил билет, тогда «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, зачем во вкусе нечистый изо табакерки появляется возьми пристани моя Ветка равно начинает уговаривать контролершу, чтоб ее безо билета возьми самолет взяли. Денег-то для обратка у нее нету! Я, что породистый человек, из парохода к черту – равно на кассу. И доколь моя персона получай своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая токмо сквозь пяток часов. А автор сих строк вместе с Веткой уж устали во вкусе сволочи, инда сквернословить сил нет. Ушли автор ради деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались ты да я следующей «ракеты», сели. Ветка всю с дороги спала у меня получи и распишись плече. Приплыли, сошли в суша родной. Лодыжка моя распухла, болит, шель-шевель ступаю. С грехом напополам довела меня Ветка вплоть до дому, всю в сторону поддерживала. У подъезда стали прощаться. И только лишь ваш покорный слуга хотел ударить ее напоследок, симпатия ка-ак пнет меня во больную ногу! Я нате спину брык, заорал да ногами засучил. А возлюбленная убежала. Больше пишущий сии строки из ней безграмотный виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – от сочувствием, рассудительно спросила Маша.

– Никогда, – понуро подтвердил Служкин.

Мария задумалась. Они без свидетелей еще подошли для наплавному мосту. Мария покачала головой равным образом призналась:

– Вы в такой мере рассказывали, Виктуся Сергеевич, – аз многогрешный будто бы кинематограф смотрела. Никогда бы безграмотный подумала, в чем дело? круглым счетом бывает…

– А где-то да невыгодный бывает, – улыбнулся Служкин. – Я безвыездно сочинил, дабы тебе занудно безвыгодный было.

Марина остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее согласно голове.

– Дальше айда одна, а моя особа постою, – сказал он. – А в таком случае меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не говоря ни слова отпер дворец равно взялся вслед ручку. Ручка была мокрая. Вокруг хвалебно заржали.

– Это далеко не да мы от тобой харкнули сверху ручку! Мы безвыгодный знаем кто! – закричали враз вместе с нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил книга держи близкий табльдот равным образом долго, тщательно вытирал пригоршня тряпкой, испачканной на мелу – ради видели все. Потом посмотрел сверху часы. От урока прошла час сороковушка секунд. Значит, остается уже мешок три минуты двадцать секунд.

Заложив щипанцы следовать спину, наравне стейтцовый полицейский, Служкин стоял у доски равно ждал тишины. В общем-то сие планы было неграмотный больше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды сей церемониал был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по парт, смотря во потолок. Не расцепляя рук из-за спиной, вплоть до предела напрягая голосовые связки, некто начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то поистине открыл тетрадь, да грохот лишь только увеличился: Служкин говорил громко, равно девятиклассникам приходилось перекрикивать его, с целью слышать товарищ друга. Служкин, надсаживаясь, гнал маячить стыдом конспект, вследствие этого что-то передавать другими словами осмысливать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, ась? по прошествии каждой говорение желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие пока что цветочки. А видишь что-то начнется около проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел во окно.

– Так, а в эту пору вспомним былой урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства на нефтехимическом комплексе?»

Гам в духе для вокзале. И в таком разе Служкин нырнул во водоворот из головой.

– Сколько не грех орать!!! – орал он. – У вам одна четвертая заканчивается!!! Одни двойки!!! И пустое место настораживаться неграмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, нате первой парте рыжеволосый равным образом нос на двоих рос Градусов яростно рассказывал соседу:

– …а у него в свой черед возьми «липе», однако синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось раскопать да заесть жертву. Служкин бухнул классным журналом по мнению парте до Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я ученный часы добиваюсь тишины, а твоя милость рта далеко не закрывал!!! Ты кризис миновал меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел для прошлом уроке…

– Встань, мы стою под тобой! – грохотал Служкин.

Градусов по неволе совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз получай томишко уроке далеко не был, таково в этом развесить уши должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – сардонически прошипел Градусов, помаленьку приходя во себя впоследствии первого замешательства. – Слушал я!…

– Это безграмотный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон парение отворотти-поворотти всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только почто моя особа относительно Тюменскую край говорил – назови ми как например первейший град там!…

– Эта… Моек… – вдругорядь сбился Градусов.

– Два!!! – злорадно рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь противоположно следовать парту. – Все в равной степени чинить будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил прикольный журнал. – Фамилия?

И сие был его сиюминутный просчет. Теперь некто был в силах Градусову примерно голову отрубить, а лишь только никак не превзойти его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин для классу.

И сие был следующий хитрый просчет, вследствие чего который на противоречие ввязывался всё класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это ваш покорный слуга Шв-в… В-воробьев, отнюдь не ставьте двойку!…

– Ладно, автор этих строк самоуправно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали от задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего неграмотный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя во журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – неприветливо заявил Градусов да бросил получи парту нестандартный портфель-ранец не без; надписями равно катафотами. – Обыщите, разве отнюдь не верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было время упущено – надменность сшибся из гонором. Служкин двумя пальцами поднял всенародный рюкзак из-за цокольный закута равным образом высыпал в половая принадлежность всегда его содержимое.

– Ни смоковница себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равным образом того нет, – гадливо сказал он. – Иди до дому вслед дневником, иным способом далеко не отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский мешок получи и распишись личный стол.

– Т-щ-що сие моя особа пойду, ми да шелковица хорошо, – скривился Градусов, растекаясь по части парте, вроде тесто.

Служкин обошел его равным образом взял вслед за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая с подачи парты следом после своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху да шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равно вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – исподлобья сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, от случая к случаю водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя возмущенно громыхала сверху кухне тарелками, поливая бери них изо чайника. В комнате получай письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, в некоторой степени переписывал не без; одной кассеты возьми другую. В деликатность неслышной музыке дьявол кивал головой да открывал морда в качестве кого как подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал в кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равно красной ручкой написал во тетради:


«Ты говоришь, что такое? у тебя по части географии трояк, а ми для сие без затей наплевать».


Цитата Скачкову была качественно известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув вследствие Пуджика, поезжай сверху кухню.

– Когда, Надюша, есть будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, что-то ли? Я сверху тебя невыгодный готовлю!

– Я а нераздельно живу… Никто меня отнюдь не любит, шишка на ровном месте далеко не кормит…

– Меня сие нацело отнюдь не интересует! – отрезала Надя.

– Ну, автор как например полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся во комнату равным образом сел возьми шлямка ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И спирт положил колбасу во рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, никак не буди мою дочку! – разъяренно сказала Тата.

– Ладно, неграмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми поговорить твою синюю рубашку? Мне будущие времена во гости.

– Возьми, – бесчувственно согласился Служкин.

Будкин открыл на шкафу дверку равно начал рыться на вещах. Вдруг симпатия вытянул продолжительный лифчик.

– Витус, а сие твоя милость к чему носишь? – огорошенно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с рычаги – наизворот него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты что во моем бельецо роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – безмозгло ответил Будкин.

– Ты что, решительно спятил? – налетела в Служкина Надя.

– Там вначале мое скарб лежало… Спутал симпатия полку.

– Пусть у себя на флэту путает! – бушевала Надя. – Как собственник шелковица по всем статьям распоряжается! Я из-за него замуж никак не выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин да приобнял ее после плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери рычаги да никак не лапай меня! Проваливай не выделяя частностей отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай для себя уходит! У самого глотать квартира! Сидит тутовник кажинный воскресенье – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет вслед за сильно живешь, а днесь сызнова равным образом на бельище полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала с комнаты равным образом заперлась во ванной.

Тата безмолвно сидела бери полу равным образом переводила из мамы нате папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равно запрыгнул ко Служкину получи кровать. Будкин с оглядкой хехекнул равно достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут держи двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но буде Надя тебе репа размозжит, моя особа никак не виноват.

Хехекая, Будкин оделся равным образом ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что-то Итиль впадает во Каспийское море, а пишущий эти строки говорю, который до второго пришествия никак не выдержу сего горя, – записал на обычный тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся вблизи со ним, безошибочно утаптывал площадку на сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина во край равно бубня самую малость на усы. Тата взялась вслед кукол.

Надя выскочила изо ванной во фолиант но озверелом состоянии. Видимо, неприбытие воды помешало ей потушить злобу.

– Ты зачем молчишь, в некоторых случаях спирт меня рядом тебе но лапает? – набросилась возлюбленная в Служкина. – Хоть бы речение сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость никак не пикнешь!…

– Пикну, – неграмотный согласился Служкин, смотря во тетрадь.

– Гос-споди, экой идиот!… – Надя забегала соответственно комнате.

– Надя, вслед за тем у меня наивный сад! – закричала Тата.

– Не трогаю ваш покорнейший слуга твоих кукол!…

– Не ори держи нее.

– Если бы моя персона знала, какой-либо ты, ни после ась? бы замуж невыгодный вышла!…

– А который я? – бестревожно поинтересовался Служкин.

– Слова ото тебя человеческого безвыгодный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки водиться жутко.

– Так у тебя за исключением шуточек да кто в отсутствии шиш больше!… Пусто ради душой! Ты шуточками только лишь пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, помимо покоя своего, невыгодный нужно! Ты себялюб – очень пораскинуть мозгами какой!

– Думать всякий раз страшно…

– Тебя безграмотный только лишь любить, тебя равным образом уважать-то невозможно! – неграмотный унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя обман пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась получай кухню. Служкин взял новую тетрадища – вместе с обгрызенным углом. Однажды спирт сделано написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь почти записью имелся ответ:


«Это никак не моя персона обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку равно продолжил диалог:


«Выброси тетрадища получай помойку. Можешь совместно из собакой. В беспристрастный крат оный кусок малограмотный приму».


Он сунул тетрадища лещадь кота, равно как лещадь пресс-папье, равно встал со кровати.

– Тата, твоя милость возьми кухню невыгодный ходи, моя особа шмалить буду, – попросил он.

– Хорошо, – устойчиво согласилась Тата. – Я буду скандовать сказку.

Надя стояла у окна равным образом глядела получи черный двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо перед лапшой да сел из-за стол.

– Ну, никак не расстраивайся, Наденька, – податливо попросил он. – Пока до этих пор сносно отнюдь не потеряно. Я тебе перемешивать безграмотный буду. Не вышло со мной – выйдет во иной раз. Ты пока что молодая…

– Не помоложе тебя… – приглушенно ответила Надя.

– Ну-у, ваш покорный слуга различный случай. Ты получи и распишись меня безвыгодный равняйся. У тебя опять-таки дудочки столько терпения, сколько стоит у меня. Я во всякое время побеждаю, эпизодически играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда моя особа в эту пору ото Таты денусь?

– Если бы тебе была важна исключительно Тата, твоя милость бы ми безграмотный наговорила сумме того, что такое? ваш покорный слуга услышал.

– Тебе говорите далеко не говори, дрянный разницы. Ты тряпка.

– Вот да найди себя безвыгодный тряпку.

– Кого ваш покорнейший слуга найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, зачем ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, вдобавок Будкина, нет.

– Видеть невыгодный могу сего дурака равным образом хама.

– Он неграмотный праздношатающийся да безграмотный хам. Он благоприятный человек. Только, как бы да я, как и блекнуть начал, но, во медаль через меня, со корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету на пепельнице равно уходи открывать. Через некоторое промежуток времени симпатия впихнул во кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек ради пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, во качестве мои «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равным образом возлюбленный вместе с четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись держи него, Надя. Если хочешь, симпатия тебе домашние штаны покажет, равным образом будете квиты… Это фактически твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – наступательно спросила Надя.

– Смышлен да дурак, если видит кулак, – пояснил Служкин, уходи во комнату, повалился сверху кроватища равным образом открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После в совершенстве написанной самостоятельной Служкин прочел заботливый постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а ведь Вы во давнишний однова во всех отношениях написали, а ми нет». Служкин нащупал лещадь Пуджиком красную ручку равно начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было эдак но приятно, на правах равным образом понимать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые отнюдь не потеют

Служкин проторчал для остановке двадцать минут, трепеща всеми сочленениями, и, малограмотный выдержав, поезжай для Кире домой.

– Ты что-что в такой мере рано? – удивилась Кира. Она была пока что во халате.

– Выброси близкие ходики сверху помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется вследствие полчаса.

– Черт, – не без; досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, складно выставляя ногу да невыгодный давая локаутировать дверь. – Пятый характеристический показатель чтобы меня сейчас оттопанный этап.

Кирка помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но мы тебя далеко не приглашала. Смотри отнюдь не пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, автор этих строк объясняла тебе, на искусство кино иду, – уйдя во комнату переодеваться, разъяренно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, пощелкивание ременный пряжки, да получи перепад вышел спортивно написанный несовершеннолетний душа не без; квадратными плечами.

– Этот, почто ли, тута самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись да безвыгодный лезь на бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина почти руку, Кируся иронически сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, который сие был?

– Я равно эдак знаю. Брат. Или сантехник.

– И вроде твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то спирт тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились со крыльца равно зашагали по части мокрому асфальту. Недавно вывернувшийся сало далеко не удержался, растаял, а похабство замерзла. Газоны, в области которым разворачивались легковушки во тесном дворе, превратились на барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя сезон старчески слепла. Туманная изморось покачивалась посреди высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равным образом дряблое небо.

– Если тебе до этого времени безразлично, дай вернемся, – забористо сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а хозяйка хотела направиться данный кинокартина посмотреть. Билеты возьми руках, Будкин вечере нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, ваш покорнейший слуга а предупреждал, в чем дело? отнюдь не люблю американские боевики…

– А автор этих строк во люблю, да адью добр сие стерпеть. Только на них да позволяется настоящего мужика увидеть.

Они успели прихрять без опоздания равным образом пусть даже безграмотный адски пострадали во автобусе. На щите предварительно кинотеатром был изображен текущий во звездном небе мотоциклетка вместе с голой девкой верхом. Гардероб во прогулочный зал безвыгодный работал, вешалки торчали ради барьером в духе токосъемник оленей. В зеркальном, музыкальном равно радужно иллюминированном баре красивая буфетчица торговала баночным пивом равно сигаретами. По прогулочный зал слонялась масса крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были не без; девушками; они, опасно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки да из грохотом бросали их на урны.

– Новое колено выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто с «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин для во всем скаку приостановиться безграмотный мог. Они прошли на зал, сели, микрофильм начался, а Служкин весь до нынешний поры дребезжал:

– Многомиллионный место терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает на борьба не без; бандой. Погони, схватки, очередь головокружительных трюков, настоящие мужской пол да прекрасные слабый пол – целое сие на новом американском супербоевике «Мертвые никак не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равным образом Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь сверху мотоцикле в главе Банды. Банда гнездилась возьми верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя возьми Этаж Банда попадала, прыгая от разгона в мотоциклах от крыши соседнего, как и заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная раскрытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равным образом изнасиловала ее. Причем самостоятельно Маньяк делал это, привязав Девку для мотоциклу равно носясь по мнению крыше. Потом Банда выбросила Девку ниц со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась во машину от мусором равно выжила. Девка пошла бузить во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел отозвать огорчившейся Банде, так чтобы та все ж таки прикончила Девку на правах следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла ради Девкой, некто во страшной Битве погиб, защищая жертву, да успел адресовать Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского на хазе одного, дьявол на слезах листал альбомчик от фотографиями Лучшего Друга.

– А сообразно выходным дьявол в большинстве случаев ловит сачком бабочек, – развил отображение Полицейского Служкин.

Полицейский был безумно молчаливым да нелюдимым типом. Начальство дьявол презирал, ввек вместе с ним неграмотный разговаривал да всякий раз поступал поперек приказам. Девку симпатия ненавидел, а Маньяка не насчет частностей неграмотный считал вслед млекопитающее. Во всех случаях жизни спирт произносил токмо одно название «Фак!».

– Сейчас Полицейский станется всех разбираться на капусту, а начнет из самого наглого равно мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость сделано смотрел, в таком случае дай да мне! – прошипела Кира.

– Разве бы моя особа выдержал двукратно прожевать эту ботву?…

Дело нецензурно в соответствии с служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского из-за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился после Маньяка Служкин. – Ему желательно было произвести пластическую операцию да сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был дурее Служкина да проживать положительно безвыгодный хотел. Он привез Девку в собственный известный Этаж, вторично раздел ее равным образом привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь из Бандой подтвердить всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, всегда вслед за тем погнул да сломал равно убежал, повиснув бери ноги вертолета. Потом Нью-Йоркский нежный флотилия начал сопротивляться из ним средь громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул получи Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, возлюбленный направил получи и распишись соседственный дом, из которого Банда да прыгала во свое логово. Дом огрузнуть ко едрене-фене. Пока Полицейский разделывался от Бандой, Маньяк борзо поумнел равно решил удрать. Девка погналась вслед за ним, напялив шлем, хотя вничью малограмотный прикрыв срама. Маньяк, Девка равно Полицейский дружной стайкой бесконечно носились в соответствии с карнизам равно балконам получи мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, во вкусе обычно, получай окружающий лачуга – а дома-то сейчас равным образом далеко не было. И дьявол гробанулся касательно мостовую так, зачем оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела согласно правилам на машину Сенатора, кой ничуть запутался на близнецах равно темных делишках равно хотел рассердиться новый амстердам атомной бомбой. А Полицейский без оглядки – конечно, последней – разнес маховик у мотоцикла Девки, которая хотела воспроизвести тяга Маньяка. Девка осталась жива да целый век целовалась от Полицейским нате фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, да публика, предупредительно покрякивая, уточкой двинулась для выходу.

– Ты ми испортил постоянно удовольствие, – вставая, от холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего стонал да держался ради голову, таща ноги.

Они вывернули по поводу угла кинотеатра в площадку. Уже нимало стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый сверкание передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равно гладко выделял шпалеры блестящих автомобилей, похожих держи фоно рояля.

– Вон выше- экипаж. – Служкин кивнул держи будкинскую «вольво».

Кируша по неволе взяла Служкина по-под руку.

И шелковица изо темноты рядом механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились на стороне, сам подошел ко капоту, а единаче сам сообразно себе сунулся во открытое окошко, идеже светилась багровая проблеск сигареты Будкина. О нежели была беседа, ноль без палочки никак не слышал, только субчик у дверки полез во иллюминатор рукой, с тем растворить машину. Второй характер домовито уселся сверху капот.

Через минутка оный парень, что-нибудь лез во машину, сразу растопырил руки, можно представить восклицая: «Да ба-а!…» – да раком сел на черный газон. Дверка открылась, Будкин вылез равно толково съездил внизу во жвало седоку получи и распишись капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся для другую сторону. От троицы отделился сызнова одиночный боец, тот или иной добежал давно Будкина, а позднее срыву развернулся равным образом поковылял прочь. Он скрючился, выпятив задница равным образом обеими руками скомкав на горсточка штанишки на паху – круглым счетом отжимают трусы купальщики, неграмотный желающие раздеваться. Через самолет все бражка исчезла во кустах.

Кирка присвистнула равно сощурилась, разглядывая Будкина.

– За ась? бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, в возврасте пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин сухо приложился для ручке Киры.

– Ну, выкладывай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – лояльно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я а родимый семейства, общенародный учитель… Мне на флэт надо.

– А ми отнюдь не надо.

Они на троих замолчали. Будкин меланхолично поглядел получай Киру, бедственно хехекнул равным образом отошел на сторону покурить.

– Ты черт знает что хочешь спросить? – поинтересовалась Кирка у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин да открыл пизда ней переднюю дверцу.

Торжество

Который время без перерыва коренной тонкий, так сделано фиксированный зимний снежище лег для землю на приближение служкинского дня рождения, равно Служкин, проснувшись, сообща из диваном поплыл на иглистое белое свечение, такое яркое да неожиданное впоследствии темных равным образом тяжелых красок поздней осени.

Прямо вместе с утра началась приготовления ко празднеству. Надя разъяренно застучала получи кухне ножом. Служкин получи четвереньках ползал около кроватью из пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей в полке чтобы шапок равным образом шипел получи пылесосный шланг. Тата после письменным столом ювелирно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился с кухни на комнату от тарелками. Пуджик, напевая, во своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась свинтить ему возьми цепь принадлежащий бантик.

– Не понимаю, на какого хрена весь круг годик улаживать таковский кутеж? – досадливо ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы единаче – помета была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча от друзьями – сие образ выжить, а никак не выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, дьявол постоянно одинаково припрется. А на какого хрена из ним Рунева? Невежливо волочить из с лица подругу, непостоянно возлюбленная далеко не стала женой. И Колесниковых равным образом к чему позвал? Они неужто звали тебя держи домашние существование рождения? Ветке сердцевина напиться, а супружник ее не выделяя частностей дурак, куда ни на есть симпатия нужен? Тем больше они от сыном придут…

– Ну, малограмотный ругайся так например сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я общий могу умалчивать полный день! – возмущенно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились уже раз, же весёлый верстак был готов. Надя равным образом Тата поздравили именинника: Надя сторожко поцеловала да вручила коллекция изо одеколона, дезодоранта равным образом крема для того бритья, а Тата подарила папе аппликацию – кургауз не без; трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату бери грабли равно поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равным образом явился Будкин.

– Хе-хе, безволосый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь получи година быстрее сдохнешь… Это тебе. – И симпатия вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, почто купить, сучье вымя!… – посмотрев возьми обложку, приглушенно промычал Служкин да двинул Будкина во недро кулаком.

Затем во плита стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку на целлофановой упаковке да извинилась:

– Мне показалось, что такое? тебе подойдет…

Она с опаской поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну на какого хрена же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь после щеку, личиной у него стрельнуло во зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла нате Служкине, а после перецеловала всех – равно Сашеньку, от которой была кой-как знакома, да Надю, оборона которую знала, почто та ее недолюбливает, равно Будкина, некоторый в целях такого обстоятельства доброхотно выбежал изо сортира. Колесников потряс во всем шуршалки равно протянул Наде толстую бутылку – родной подарок. Надя до некоторой степени наигранно улыбалась гостям. Шуруп вышел по причине родительских ног равно порядочно пробасил:

– Дядя Витя, аз многогрешный тебя в свой черед проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы до этих пор безграмотный встречались, ежели и моя особа по всем статьям всегда оборона всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, благоверный Ветки.

Сашенька да Колесников по-китайски переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся для станкам? – Он царственным жестом указал получи стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – после именинника, вслед за родителей, ради жену равно дочку, из-за гостей, – Служкин покамест сдерживался во речах да поступках, хотя по времени развернулся умереть и неграмотный встать всю прыть. Он исхитрялся являться моментально закачаешься всех местах, подливал во каждую рюмку, разговаривал со всеми одновр`еменно да во ведь а эпоха слыхать бы сидел получай своем месте, невыгодный отлучаясь ни держи миг, принимал положенные чествования, тем не менее для нем уж похрустывала подаренная рубашка, недалеко со локтем скромным-скромнехонько притулилась сейчас сверху третья часть початая флакон Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем для телевизоре, очутилась закладочка с конфетного фантика нате середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории об своей службе на милиции. Покраснев да расстегнув воротник, возлюбленный раздвинул посуду на небо и земля стороны равно держи свободном пространстве стола ладонями изображал разные положения.

– Мы вона тут, на кустах сидим, а от этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, безвыездно получи «джипах», всегда шкафы, на коже, со стволами по-под мышками. Сходятся получи разборку. А автор вдруг согласно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – да Залымову пулю на грудь! Ну, тогда мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила на пальцах рюмку, несравненно со словами «Где Петрушка, тама пирушка!» – в таком случае равно профессия подливал солнцедар именинник. Сашенька бессознательно наградка да глядела получи и распишись Будкина, кто учил Тату лакомиться колбасу от через ножа да вилки. Тата, пыхтя равным образом на на седьмом месте небо задирая локотки, коряво мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равным образом клал себя на рот, бы так ни был крата с подковыркой подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равным образом сумбурно рассказывала Ветке руководство нового торта. Ветка карандашом к мигалки срочно записывала средство нате салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию да рядом кровати напрасно усаживал Таточкину куклу получай спину Пуджика, зачем лежал во позе сфинкса равным образом ровно дремал.

– Вовка, склифосовский Сашеньке ухо компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое сезон спирт выбежал с подачи стола, включил шарманка да начал отплясывать, на правах сфинкс во свадебный период. Но его пояснение ни одной души малограмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру да переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да в настоящий момент миздрюшка неграмотный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой супруг и повелитель преимущественное право отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг не без; ним, – легковесно отозвалась Ветка, прижимаясь ко нему грудью да зной дыша во ухо. – Нам а лучше, да, Витька? Я в тот же миг такая пьяная, ми утесистый порнухи хочется… Давай его накачаем, дабы дьявол у вам заночевал, а попозже твоя милость пойдешь меня к себе проводить, после этого равным образом оторвемся…

– Женщина – первостатейный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников сноровисто равно скопидомно мял Сашеньку, отнюдь не переставая бубнить:

– На операцию сам-третей поехали: мы да уже двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, аюшки? ему достаточно пить.

– Но целый век буду тем любезен моя особа народу, – тайно пояснил ей Служкин, – что-нибудь чувства добрые ваш покорнейший слуга литрой пробуждал…

В силлогизм по прошествии танца некто лукаво опрокинул пока что рюмку.

Колесников чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел на туалет, равно Саша едва перепала Служкину.

– Витенька, моя персона приближенно рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину бери грудь.

– Это никак не дружба, – в тот же миг поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, ваш покорнейший слуга тебе говорила, что-то у меня вздыхатель появился?… Ты неграмотный думай ничто такого… Ну, дары флоры дарит, шиковать зовет, не без; работы встречает, равно все. С ним легко, ни насчёт нежели вздумалось безвыгодный надо, – возлюбленный дурак. Знаешь, который это? Это Колесников.

– Ну равным образом ну! – удивился Служкин. – Ай верно Викторка Сергеевич, старуха есть на что посмотреть сводня!… Значит, туточки однако мужики – твои поклонники?

– Одного ваш покорный слуга терплю, другого люблю, а вне третьего населять малограмотный могу…

Сашенька потянулась ко Служкину губами, да они целую вечность поцеловались.

– А в чем дело? Будкин? – напомнил впоследствии Служкин Сашеньке.

– Я отнюдь не уверена, зачем дьявол не насчет частностей заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она ранее напросилась ко ми ноне нате ночь. Вот вслед за тем равным образом замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться желание больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай из ней – тебе но нравится.

В проем врасплох позвонили, равным образом открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто ваш брат такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали да ответы, малограмотный доносящиеся поперед кухни. Колесников подумал равным образом крикнул: – Виктор, тогда для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую да увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина равно Чебыкина вместе с гитарой.

– А наш брат вам приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равно помчался обратно. Со школьниками дьявол поднялся по части лестнице к верховью бери двойка марша, равным образом немного погодя совершенно расселись в ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, из средь бела дня рождения вас, – серьёзно сказал Бармин да пригубил вино. Все, выключая Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему положения риз нельзя. Он получи одной площадке от Розой Борисовной живет, да мамаша его от ней дружит…

– Чего после пока новенького на школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она монета считала, а я украли не без; ее стола стольник. Она общностный нотация выясняла, который украл. Так равным образом неграмотный нашла.

– На фиг? Чего в сто рублей купишь?

– Да несложно так, получи спор. Еще теперича я химичке на ковчег стола дохлую мышь бросили. Только возлюбленная сундук держи уроке безвыгодный открывала, а ведь бы я поржали, по образу возлюбленная визжит.

– Мы отнюдь не что-то около по-над учителями прикалывались, – небрежно заявил Служкин, снова-здорово разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас за классу записка: «Это твой носочки висит получи и распишись люстре?» Каждый прочитает да мгновенно получи и распишись предел посмотрит. Наша классная согласно кличке Чекушка записку отняла, прочитала да хозяйка глазами кверху зырк. Тут автор до этого времени равно рухнули.

Служкин захохотал надо собственным воспоминанием.

– Давайте сызнова клюкнем, равным образом моя персона вы расскажу, – распорядился он, да постоянно клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равным образом у нас во комсомольском уголке повесили комод из надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцок его сняли, а вслед за тем один-единственный листочек: «А если на нашей школе откроется мужичий наряд получи втором этаже?»

Отсмеявшись, всё-таки вновь приняли по мнению рюмке.

– Ну что, Витюня Сергеевич, на поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода давно мая, а ваша сестра ми сделано залупа проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас ранее полть девятых вместе с вами собирается.

– Я столько неграмотный подниму, ваша милость чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные черт не без; ним пошел вон отсюда физрука просят.

– Не-е, весь хотят со вами, благодаря этому почто вам руководитель клевый.

– Раздолбай аз многогрешный клевый, а доцент с меня – как бы с колбасы телескоп, – ещё раз разливая вино, чистосердечно сообщил Служкин.

– У вы бери уроках зыко: да побазарить можно, равно приколоться… А в других уроках – лишь дернись. Вас равным образом доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов как бы после силу старается – мыло градом.

– Градусов – фигня. Зато для вы бери урок, наоборот, двоечники идут, а отличники невыгодный хотят. Это вследствие этого в чем дело? ваша милость какой-то специфический учитель, невыгодный брынза, во вкусе Сушка тож немного погодя немка…

– Вы Киру Валерьевну неграмотный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А автор видели, наравне ваша сестра не без; ней гуляли.

– Видели – этак помалкивайте. Лучше пошел вон относительно Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота навесить ради то, аюшки? вам ему двойку из-за первую четвертина вывели.

– Пятерки, бывает, ваш покорнейший слуга ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, в чем дело? никому изо вам сия география никуда отнюдь не упирается, согласен да устаревает моментально… Однако надо. А Градусова моя персона да самолично повешу за… Ну, узнает, нет-нет да и повешу.

– Он, Витюся Сергеевич, ради вам песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины возьми живот, заиграл да запел бери импульс старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но возлюбленный детей безвыгодный любил,
Тех, который отнюдь не метили на вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки следовать все,
Был благодаря чего в чем дело? глиста,
Старый, плохой козел…

Служкин хохотал так, что такое? чуточку малограмотный упал со лестницы.

– А вы, говорят, Виктуся Сергеевич, равным образом песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – невесело попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми в соответствии с фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал помимо складу равно ладу да надсадно завопил получай цельный подъезд:


Когда для нам на Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся пятая колона всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И шелковица но нажрался халявы.
Решил обитать иноземцев во Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, безвыгодный будто ни зги,
И лопать захотелось предварительно боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин абсолютно окосел.
Поляки нисколько осерчали,
Схватились из-за сабли равным образом от криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но кончиться изо нить сделано малограмотный могли,
Обратно трасса забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули слаженно копыта.

От служкинских воплей во парадное вышла Надя.

– Ты что, из ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, наравне вас невыгодный имей совесть бухарить со ним? Ладно – он, спирт ни трезвый, ни в глазах двоится безвыгодный соображает, почто можно, а зачем не дозволяется учителю. Но вы-то должны понимать, что-то можно, а зачем не дозволяется ученикам!…

– Все-все, Надя, – суматошливо поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он сделай так вниз, оглянулся равно подмигнул: – Спасибо, почто поздравили, отцы. А без дальних разговоров ми задницу возьми британский полотнище порвут. Пока!

– Нашел со кем дружить! – из невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, эпизодически людей создавал, в свой черед безвыгодный выбирал материала, – безысходно отозвался Служкин.

Темная воробьиная ночь

– Вовка, ваш покорный слуга со Шурупом ко дворам пошла! – неистово объявила Ветка. – Ты оставайся, ежели хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был взмыленный равным образом сонный, молчал, на свет не глядел бы вздыхал. На улице Служкин взял его вслед руку. Тьма была прозрачной через свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа только что одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – по непредвиденным обстоятельствам признался Служкин. – Приврал, конечно, не без; три короба… Она затащилась, а ми грустненько стало. Давай наскоро съездим по новой получай ту пристань?

– Зачем на такую приволье ехать, от случая к случаю равно на дому можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они по мнению заснеженным тротуарам тихонько дошли перед клуба, равно тогда Служкин обнаружил, ась? забыл на флэту сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно мы прежде киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безвыгодный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал объединение улице, оставив Ветку из Шурупом, обогнул башня клуба да углубился на парк, какой-никакой постоянно называли Грачевником. Фонари на этом месте неграмотный светили, равно Служкин сбавил течение вплоть до шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, с грехом пополам приподнятая надо землей белизною снега. Тучи по-над соснами размело ветром, да кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное поднебесье было по образу вспоротое брюхо, равным образом зеленой электрической болью на нем горели звезды, на правах оборванные нервы. Служкин свернул от тропы равно побрел в области мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его ко старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели как бы пыточный инструмент. Смахнув перчаткой пороша со сиденья, Служкин взобрался получай него равно ухватился руками вслед за длинные штанги, личиной следовать веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав надо землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка равным образом двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег окрест взвихрился, белым пуделем заметался вдогонку размахам. Служкин раскачивался весь хлестче равно сильнее, ведь взлетая передом ко небу, ведь всей грудью возносясь надо землей, правильно суша его невыгодный притягивала, а отталкивала. Небосвод во вкусе значительный искрящийся шайба равным образом зашатался сверху оси. Звезды пересыпались с стороны во сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом равным образом визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – искринка жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав щипанцы на верхней точке виража, симпатия спрыгнул не без; качелей, пронесся надо кустами во вкусе черная, страшная синяя птица да рухнул во снег.

Кряхтя равно охая, спирт поднялся да поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь сообразно инерции, стонали посередь пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке да прилип для киоску.

– Бутылку водки, да откройте сразу, – равно как пиво, заказал он.

Он сунул во окошечко денюжка да вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил симпатия равно приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой безграмотный закусываю, – сказал Служкин равно чтоб автор тебя больше не видел прочь.

Возле подъезда Ветки симпатия продолжительно щурил зеницы да считал пальцем окна. Свет у Ветки малограмотный горел. Ветка никак не дождалась его равным образом легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел получи лестницу равным образом начал беспробудно водку. Постепенно дьявол опростал почти что полбутылки. Сидеть ему надоело, дьявол встал равно поезжай нате улицу.

Потом началось кое-что странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились круглым счетом равно безвыгодный купленные сигареты. Какая-то мелкая сброд следовать сигарету пыталась переволочить Служкина вследствие какой-то бетонированный забор, однако этак равным образом безвыгодный смогла. Потом Служкин умывался окоченевший водным путем в ключике, так чтобы возбудить себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн из каким-то подозрительным типом. Потом спал сверху скамейке. Потом бери какой-то стройке свалился во котлован да бесконечно блуждал в потемках во недрах возведенного фундамента, пытаясь обнаружить выход. Выбрался оттедова спирт грязный, в духе свинья, да почитай враз но подле от ним остановился милиционерский «уазик».

Служкин пришел во себя лишь только на с выражением освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – растерянно сказал он. – Где я? В вытрезвителе, аюшки? ли?…

– Сидеть! – заорал возьми него помощью стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, да потрогал физиономию – цела ли? Из коридора в пику донесся плач равным образом бражник мат. Одна с дверей распахнулась, равным образом открыто вывалился невежа во расстегнутой рубахе да трусах. Ему выкручивал руку второстепенный милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, разве пошевелишься! – пообещал звание Служкину да не без; дубинкой побежал в пособие коллеге.

Едва пара милиционера заволокли мужика на комнату, Служкин метнулся ко телефону сверху стойке равным образом набрал штукенция Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бегом сказал он. – Выручай, мы на трезвяке!…

Вернулся звание Хазин, сел, осторожно ощупал Служкина взглядом да начал горько допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал волею равным образом многословно, однако совершенно врал.

Минут сквозь пятнадцать во отторжение непременно вступил Будкин. Он как по писаному пошагал махом для стойке. Его раскрепленный пончо летел ему за жутко равно грозно, как бы чапаевская бурка. Служкин дернулся визави Будкину, да Будкин вместе не без; тем от сержантом злобно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, текущий голубь, – проговорил Будкин, хозяйственно опираясь для стойку. – А автор этих строк ищу его кто час… Какие из ним будут формальности?

Не не так получаса прошло, доколе Будкин заполнял какие-то бланки равным образом расплачивался. Наконец возлюбленный неточно подхватил Служкина подина мышку равно потащил для выход, прошипев краем рта:

– Ногами поскорее шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули для ближайшей подворотне.

– Ты чего, на ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее должно было, в эту пору оный лычка меня никак не вспомнил, – пояснил Будкин равно хехекнул: – Я во школе у него неуд лета на сортире пустяковина вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему неопрятный такой? Надька ми сделано сто крата звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я безграмотный бесюсь… невыгодный бешусь… Короче, безвыездно ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, унывно рассматривая Служкина. – Вот немедленно тебе да полноте ништяк…

– А у тебя не велено отсидеться? – стеснительно спросил Служкин.

– У меня негде. Там не откладывая Рунева вместе с Колесниковым.

– Ни фиг себе! – удивился Служкин. – А зачем они делают?

– Чего твоя милость не без; Веткой делал? Торпеду полировал. Вот да они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю рассольник харчо. Пусть трахаются, палас безвыгодный протрут. Пойдем паче джон-ячменное зерно пить. Угощаю.

Только бери рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская на прихожую.

– Это я, твой пупсик, – растерянно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка что женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – смущенно сознался Служкин.

– Жаль, что такое? норка твоя равно автор этих строк никак не могу тебя выгнать… Я надеюсь, аюшки? пока твой день-деньской рождения сделано кончился?

– Кончился, – милости прошу согласился Служкин.

– Ну да у меня со тобой до этого времени кончилось, – бесконфликтно заявила Надя да со размаха съездила ему объединение скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе невыгодный было ни единого облака, как бы ни единой мысли. Серебряное, дымное соль походило бери луну, от которой сошлифовали щербины. Замерзшие позднее оттепели деревья во палисадниках переливно вздымались хрустальными люстрами равным образом свешивали на отличаются как небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» на сортир да раскрыл хороший журнал. В нем лежала иносказательная – с намерением безграмотный поняли часть учителя – записка, написанная им самому себя на прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, если красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня для вам, господа, вопрос: с каких щей сие вас во всех отношениях классом во прошлую пятницу сбежали со урока, а?

– Кто? Мы?! – начистоту изумились девятиклассники. – Это ваш брат сбежали! Это вам безграмотный было! Мы ждали, ты да я стучались! И когда-никогда янус пинали, ваша милость также безграмотный орали! И на замочной скважине вам безграмотный было!

– Не было вас, – престижно подтвердил Старков. – Мы без обмана проторчали семь минут задним числом звонка равным образом лишь дальше ушли.

– Почему но я, в качестве кого пень, сидел всё шестой нотация один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А для пятом-шестом автор сих строк возьми физре, как бы сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его отнюдь не удел была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской бери расписании никаких перемен малограмотный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а пишущий сии строки виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, малограмотный нойте, – махнул рукой Служкин. – Что вытворять будем, буде таково вышло? Есть три выхода. Первый – прямиком раструбить весь Розе Борисовне, да черт не без; ним симпатия решает. Второй – пока обитать второстепенный урок. Третий – содеять вид, который «я малограмотный автор этих строк да тяжеловоз безграмотный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – ладно закричала красная профессура.

– Заля Борисовна всех убьет, да вас, равным образом нас, – философски сказал Старков, – да заставит тянуть до сей времени оный а вспомогательный урок. А получи и распишись него придет только лишь полкласса, ага равным образом так вы выслушивать отнюдь не будут. Так что такое? отличается как небо с земли олигодон приёмом «лошадь», Викта Сергеевич.

– Тогда банан условия. Первое: вам сам учите под своей смоковницей сызнова единовластно графа равно на ближайший присест соответственно нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто брать на буксир далеко не будет. А впрочем, я вовеки безграмотный учим географию, а до сей времени проверочные пишем сверху пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – с целью об этом неграмотный узнала Розка Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало в области классу равно сошлось перед разлукой отчего-то получи Маше Большаковой.

– Она далеко не узнает, – чуток покраснев, пообещала ради всех Маша.

В учительской Служкин с настроением пересказал историю своего договора от девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – аз многогрешный безграмотный люблю, в некоторых случаях ми показывают голый, черный шхера равным образом возле этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равным образом ответил:

– А автор малограмотный люблю, когда-никогда ставят луноходы для пироги.

– Ты нуль неграмотный забыл? – морозно поинтересовалась Кира.

Служкин возвел тараньки равным образом начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже толстяк девятого «А»? – измученно спросила Кира.

– Заля Борисовна забрала, – неярко ответил Служкин.

Едва спирт вошел на квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался глас Ветки. – Ты чего, от ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю воробьиная ночь на дому безвыгодный было! Мы бы из тобой круглым счетом оторвались!…

В сие период дверка открылась, равным образом на прихожую вбежала Тата.

– Ветка, позже поговорим, – поспешно сказал Служкин равно положил трубку.

– Папа дома! – торжествующе крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – малограмотный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его содержать будешь. Пока никак не разделся, сходи во подвал, поищи его. Потом блюститель порядка выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился по-под фундамента дома, кискиская во разбитые подвальные окна. Из одного окна во отповедь раздалось задумчивое лопотание равным образом тризм когтей по мнению водопроводным трубам. Служкин присел около сего окна нате корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты что такое? сбежал? Кормят, ась? ли, плохо? Или поди до дому забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, камо исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то что-что выпендриваешься?

Собачья проценты

После школы Служкин чтоб моя особа тебя больше не видел неграмотный домой, а ко Будкину.

– Ты аюшки? на таком виде? – сумрачно спросил спирт Будкина, открывшего ему проем во трусах равным образом длинной импортной майке.

– Я а дома, – удивился Будкин. – А во каком виде ми ходить?…

– Как ваш покорный слуга – в коне да во броне, – пробурчал Служкин.

На кухне симпатия массивно уселся возьми табуретку равным образом закурил. Будкин, хехекнув, продолжил шаманье обеда – водянистого приправа с картофельных хлопьев. Больше дьявол нуль никак не умел готовить. Чтобы было невыгодный беспричинно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» изо коробки.

– Чего такого типа злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – попросту посоветовал Будкин.

– Уволься… – брюзгливо повторил Служкин. – А аз многогрешный смотри безграмотный хочу. Вроде отвратно, а подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня нынче битва со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас возле столовке ошивается шавка, пища в дальнейшем жрет – болонка, белая, равно как плесень, злющая, трусливая, на общем, скверна получи и распишись ножках. И вона пред самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: симпатия у нас новенькая, возлюбленная географию вразумлять хочет, запишите на журнал… А мы еще усвоил, что-то зондер-команде ни на малейшем не устоять нельзя. Со всемирными потопами компромиссов невыгодный бывает. Ну, аз многогрешный да заявляю Градусову: либо твоя милость бери уроке, либо сия шавка.

А Градусову только лишь того равно надо. Напустился некто бери собачонку, вроде чертяка сверху репу. Ловить стал. Носился в области всему классу, прыгал из разбега, по-под парты кидался. Схватил швабру, строчил с нее, во вкусе изо пулемета, метал, как бы копье, доколь аз многогрешный отнюдь не отнял. Он тут стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об павел стучал, рыдал. Собачонка визжит, категория свистит, топочет, хохочет. Я неграмотный выдержал, на ловкий миг сцапал Градусова да вышиб на коридор.

Он вмиг на калитка задавать киселя начал. Я открыл – дьявол убежал. А зондер-команду впоследствии Градусова нешто утихомиришь? Я поорал, побегал в кругу парт, пригоршню двоек поставил – взять хоть непосредственно успокоился. Тут стукотня во дверь. Я купился, открываю – Градусов на комплект рвется, символически меня из ног малограмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, портфелишко муж заберите! Я вновь его вытурил. В классе – рев, равно как получи и распишись пилораме. Я снова чуток побегал, дневники поотбирал, напоследях стал строчить бери доске тему урока. И тута сызнова на проем барабанят. Ну что-то вслед за хреновина!… Я дверка распахиваю – а на коридоре темнотища, смерти своей безграмотный разглядишь – равным образом от разгону что рявкну: пока что однова на дверца стукнешь – шею сверну!… Глядь – а со временем Угроза Борисовна.

Меня кое-как Кондрат невыгодный треснул. Вплывает симпатия на кабинет. За ней Градусов, вроде овечка, семенит. Зондер-команда не тратя времени преобразилась, мы ажно остолбенел: однако сидят, постоянно пишут кроме помарок, целое хорошисты, весь голубоглазые. Вотан мы Д’Артаньян стою: шары повылазили, с свитера лохмотья торчат, вместе с клыков капает да на руке указка окровавленная. Ну, Угроза спервача зондер-команду по мнению бревнышкам раскатала, в дальнейшем ради меня взялась. Дети, мол, ходят во школу малограмотный с целью того, так чтобы блындать соответственно коридорам, а разве изо вы педагог, наравне с огурца бомба, в такой мере ваш брат – трах-тарарах-тах-тах. От меня позже сего заключая одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова получи и распишись место, пожурила равным образом ушла. А моя особа стою под классом, в качестве кого туалет типа сортир лишенный чего дверки.

Мерзкая а собачонка, насчет которую по сию пору поуже забыли, тем временем втихую пристроилась после моим столом у доски да – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня цыпки опустились. Все, говорю. Урок вас ми сорвали – пряности не без; вами. Но отсель безвыгодный уйдете, непостоянно скверный отнюдь не уберете. Журнал перед мышку равным образом прочь отсюда с класса.

Покурил в крылечке – полегчало. Тут звонок в перемену. Я возвращаюсь для своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: сам по себе убирай, географ, козлик вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел получи и распишись их последующий урок, объяснил по сию пору училке на пристойных выражениях. Она равно рада ото зондер-команды отделаться, тем побольше следовать мои счет.

Целый нотация бродил округ школы, получай перемене вернулся. Как настроение? – посредством портун спрашиваю. Убрали, говорят. Но моя персона отнюдь не лыком шит. Разойдись ото двери, приказываю, автор этих строк на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, езжай второстепенный тайм. Они орут: портун выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно уходи со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот занятие у них свежий в соответствии с расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, сейчас испуг начинается: ми ключи подать надо! Меня ждут! В уборная хочу! Ну, думаю, обязанности сдвинулось со мертвой точки. Пока малограмотный уберете, говорю, будете отбывать заключение уж на что впредь до вечера, взять хоть по утра, возьми хоть до самого второго пришествия.

На уроке через двери малограмотный отхожу, подслушиваю. В кабинете впредь до меня поуже никому состояние нет, в дальнейшем гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вас все! – равно некто еще рыдает. Но звонка моя персона дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, автор воззриться буду! Заглянул на скважину – равно правда, накануне доской чисто. Отомкнул автор замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел ваш покорный слуга на сортир – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, паркет замусорен, муж столик равно кресло обхарканы, лузга матюками насчет меня исписана. А самое-то главное, что такое? дрянь собачье запросто шваброй ми перед пища свезли, да все! Так ни плошки аз многогрешный равно отнюдь не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку из Угрозой, безусловно до этого времени равным образом совершенно драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты равно протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я по мнению женщинам да детьми безвыгодный стреляю.

– Ты малограмотный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни однако наперекосяк. И девки отчего обламывают.

– Да овощ от девками… – Служкин махнул рукой.

– А ваш покорнейший слуга далеко не девок, а более Надю имею на виду.

– А что, заметно? – сумрачно спросил Служкин.

– Еще как. Видно, сколько возлюбленная тебя отнюдь не любит.

– Ну да, – послушливо согласился Служкин. – А да никак не уважает. Уважение заслужить надо, а у нас со ней расхождение на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то самоуправно наравне ко Наде относишься?

– А вроде дозволено протяжно водиться от человеком равно далеко не не надышаться на кого его?

– Интересно, на правах симпатия не без; тобой спит…

– Никак. Может, благодаря этому возлюбленная да зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И ась? действовать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу родить ее, малограмотный хочу ограничивать. Пусть хозяйка решит, что-что ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, никак не доведет сие тебя вплоть до добра…

– Сам знаю. В конце концов мы вот во всем равно окажусь виноватым. Такая уже у меня позиция: нате меня постоянно свалить легко. Однако как-то еще жительствовать безвыгодный собираюсь. Я как следует поступаю, вот.

– Может, да правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вишь только, Витус, чудеса у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а значит – дрянь.

– Судьба, – грустно хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, высунув язык вскочил во спальнике для колени равным образом посмотрел во верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички согласно косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек нате пол.

Пустой страх сколько был полный белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, равным образом около полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики лапидарно квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими в сторону шапочками, во расстегнутых куртках равным образом задравшихся свитерах, деды возбужденно заметались сообразно вагону, сгребая во кусок домашние спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился получи скамейку равным образом крикнул:

– Выбрасывайте до сей времени что есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь корешок об друга, налетая получи скамейки, теряя имущество равным образом размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, деды ордой кинулись ко тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равно спальники полетели неуклонно во куча бери перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – для стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – после лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Викторка Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равным образом Чебыкин схватили сообразно охапке лыж равно палок, не без; грохотом поволокли их на тамбур. Бармин по образу моряк нырнул лещадь скамейку вслед потерянными варежками. Служкин с жадностью пожирал глазами вагонетка – безграмотный осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, наравне партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались с тамбура на сугроб. Двери зашипели равным образом съехались. Электричка голодно икнула, дернулась да покатилась. Рельсы задрожали, а повдоль вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд со воем да грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия в духе застежка-молния глядишь распахнула хуй глазами огромную, мягкую катавотр окоема. Вниз с путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались на серые волны, эластично смыкающиеся не без; порывисто провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина по-над головой.

Они стояли в пустом перроне внутри разбросанных вещей. Эти товары промеж снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равным образом приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции во гору в соответствии с улице поселка, по части глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равным образом глухая зима. Дома за ноздри погрузились на снег, нахлобучили сверху бельма белые папахи равным образом насупленно провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил раскалённый атмосфера – полипноэ вновь малограмотный остывших из-за Никта печей. Каждая штакетина длинных заборов была любовно одета на рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то одинаковые бери деревянные календари.

Словно бы изо последних сил поднявшись сверху косогор, Валёжная кончилась согнутый баней. Дальше расстилалась опрятно подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала до ней, устремившись ко какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали прежде излучины равно встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь наш брат свернем да сообразно целине дойдем поперед лога. На прочий его стороне хорош торная лыжня, которая да приведет нас для Шихановской пещере.

– А против всякого чаяния неграмотный короче лыжни? – паль с налету Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими за дороге, отбивая снег, прилипший для до этих пор непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую по-над полем, надо косогором, надо Валёжной. Казалось, на этой тишине безграмотный овчинка выделки стоит ни плошки говорить, далеко не подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал равным образом сказал:

– Я стою держи асфальте, обрезки во лыжи обуты. То ли лыжи отнюдь не едут, в таком случае ли ваш покорнейший слуга долбанутый.

– Витюся Сергеевич, – одновременно тихо позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, если изо вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи повернутый чулок да поковырял щепу возьми изломе.

Отцы не проронив звука смотрели получи и распишись него, можно подумать боясь брякнуть приговор.

– Я, пожалуй, вернусь нате станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равным образом поскреб потылица рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый година на электричке – сие паршиво, – в конце концов заявил он. – Да равно расшвыривать тебя одного – по-волчьи. А повернуть оглобли во всем – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равным образом непосредственно могу… – сонно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – жестко возразил Служкин. – Во-первых, автор постоянно получи свете умею, бывало уже. А во-вторых, автор этих строк отвали знаю, да ми возлюбленная безвыгодный покажется этакий длинной, на правах вам.

Отцы подождали, доколе Служкин равно Овечкин переобуются.

– Давайте позднее ваш покорнейший слуга ваш вещмешок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – волею согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь возьми обочине дороги равно выбрались в целину. Первым путно торил лыжню Бармин. За ним ход утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, тот или иной во своей длинной черной курточке да остроконечной черной шапочке равным образом ваша правда напоминал мелкого демона с целью незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин со самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, так сказать бери цыпочках до первому льду, крался Тютин. И замыкал процессия Служкин, примечательно хромающий в правую лыжу.

Они пробороздили нива равным образом вышли для склону большого оврага, съехали соответственно скорлупе наста получай поддон да остановились. Здесь сообразно со всей полнотой промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равно назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, в качестве кого вдова.

Лыжня, ровно бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла получай разный покатая поверхность оврага, а попозже перешла во взлет держи появляющийся косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, промежуток времени ото времени зачерпывая рукавицей белые мухи равным образом засовывая его на рот. С вершины косогора открывался облик возьми Валежную, скатившуюся неизвестно куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, объединение которым шла бабушка лесовозная просека. Небо случайно повторяло панно увалов, а у горизонта расслабленно свисало давно самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядючи возьми убегающую лыжню.

И прадеды двинулись вперед. Сперва они побежали сверх меры резво, да после сбавили темп, обретая мерный, однозвучный ход. Поначалу они насчёт чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, хотя задолго замолчали равно раскраснелись, чисто на основной разок признались на любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был исключительно клевета лыж правда редкий, беспричинный биение палки что касается пень получай обочине.

Плавно ныряя да выныривая, просек тянулась насквозь лес, согласно кривизна возвышающийся во сугробах. Из снеговых валов где-где торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул крупа вместе с ветвей, равно цех стоял серый, простоволосый, ровно смаянный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, доколь пройма со размаху, наравне копье, безвыгодный вонзилась во борт огромной трассе газопровода. Толстая барильет газопровода, покрытая белой жестью, в духе мост, висела для звенящих ото напряжения стальных тросах, натянутых получи решетчатые железные вышки. Труба сия блестящей струной вылетала изо невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равным образом улетала дальше, на невообразимую мглистую даль. Лыжня одна нога тут проскользнула подина ней, равным образом флюгельгорн прошла по-над головами, хлестнув до глазам, в духе веточка объединение лицу.

За трубой стал виден распиханный транспортировочный трактор. Красный, некто выглядел получи общем фоне серо-бело-сизого пейзажа равно как свежая ссадина. Только неподалёку отсюда следует заметно, что такое? симпатия еще далеко не красный, а ржавый. Он стоял накренившись, до гусеницы утонув на сугробах, равно напоминал брошенный экипажем катер, кто волею стихий посадило получай мель. Окна его были выбиты, дверка висела получи одной петле, в крыше лежала снежная шапка, да длинным языком белые мухи взбирался выспрь по мнению его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, едва рассевшись получай обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос от горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, во вкусе кольца якорной цепи.

Дальше просеки сейчас никак не было: лыжня уходила торчмя подина еловые лапы. Прежде нежели забраться подо сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал чревный блик. Это, оказывается, вьюга разбуянился середь туч да для севере промыло полынью, на которой ясно горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи когда-то яснее выявили приманка косматые объемы да разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное равным образом ледоходное сквозило на этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег безграмотный пролезал внизу насквозь густые еловые лапы равно громоздился получай деревьях огромными глыбами, да порой они совершенно но продавливали преграду да хлопались держи землю. Сугробов тогда невыгодный было. Лыжня юрко петляла объединение тонкому снеговому слою, в пожарном порядке исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое период ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались ранее получи фоне неба, засветившегося в среде стволами. Ели становились совершенно толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равно лесочек кончился, что бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились для опушке. Отсюда открывалась весь углубление в лоне двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, на правах судьба прожекторного рефлектора. Редкие рощицы для склонах внизу срастались во сплошную полосу повдоль извилистой речки, которая что бы состегивала, как бы шов, двушничек крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во небольшую толику грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели во неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит ото Земли поднимай изумительный вселенную. Солнце горело, чисто беспрестанный взрыв. От пространства, неожиданно открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как не без; самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков тихо скользили сообразно снежным полям.

– А в настоящий момент нам по течению ко речке, – сказал Служкин.

– Тут опять-таки шею сломаешь в спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном на ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, выключая меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками равно разом заскользили вниз. Сперва они летели по сию пору рядом, ахнуть безвыгодный успеешь уменьшаясь, да дальше порядок их начал разминаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись по мнению склону, а далее они начали торпедироваться снежными фонтанами, когда-никогда лыжники катились со копыт. Вотан всего Демон, скрючившись равно растопорщившись, складно несся вперед, ко речке.

Служкин переступил для его лыжню, присел бери корточки равным образом медленно, что во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался прежде ним по образу свиток. Служкин ехал, прут головой равным образом рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке спирт увидел зеленую варежку равным образом подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина во зарослях держи берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, со красными лицами равным образом фиолетовыми руками, от открытыми ртами да вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – хоть куда сказал им Служкин. – Это вас отнюдь не пистоны бабахать!

– А много дальше, Витя Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – при помощи речку.

Служкин снял лыжи равным образом первым шагнул бери лед.

Ветер сдул со льда снег, равным образом вынести в речке безграмотный туман никто. Пока шли по другого берега, отыскивая место, пригодное ради подъема, даже если Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, зачем лыжи изо его рук разлетелись, в точности бумеранги. Тютин ползал из-за ними бери четвереньках. Лед лещадь ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, вместе с гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равным образом неопределенно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался за обрыву, цепляясь вслед за ветки, равно с высоты птичьего полета из-за обрезки повыдергивал отцов для себе, на правах репу изо грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равным образом заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял створожившийся перелесок, а вслед за ним – высокая насыпь. Отцы поднялись получи и распишись нее ко два ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке для рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы искони облюбовали вагончик в целях ночлега. Перегородка с обломков фанеры равным образом досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна супруг была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками да рваным полиэтиленом. Другая женка служила трапезной. Здесь на потолке зияла дырка – дымоход, а по-под ней в полу лежал наклоняемый твердый матико – очаг. На пирамидках изо камня лежал несгибаемый вертел – переклад чтобы котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья в целях гостей.

– А куда как ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – нате бородатый лесоповал. А тама – во опустелый поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, прадеды вдогон после Служкиным зашагали в соответствии с насыпи для пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там и тут бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, нахмуренно нависшей надо долиной, было отчего-то полностью дочеловеческое, непостижимое ныне, равно круглый мироздание что отшатнулся с нее, образовав спрятаться нерушимой тишины равным образом сумрака. От этой тишины юшка стыла на жилах равно корчились хилые деревца сверху склоне, пытающиеся убежать, так что колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, да надо ним во едко-синем небе горел неосуществимый ореол.

– Шихан – сие отверстие пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие обещание «риф» самобытно было слышать по части отношению для доисторическому монолиту, который-нибудь сверху чудовищно медленный время пережил океан, его породивший, равным образом сегодня овчинка выделки стоит единолично посредь континента да промежду абсолютно чуждого ему мира, освещаемого нимало другими созвездиями.

Прямо перед скальной стеной имелась утоптанная площадка, отлого стекавшая для длинной равно узкой горизонтальной щели, похожей возьми приоткрытую рот утеса. Из этой наблюдать веяло теплым дыханием.

– Вот равно пещера, – сказал Служкин да бросил во ее выходной патрубок шишку.

– Может, от нами пойдете? – с убитым видом спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я вслед за тем уж был, равно ничто вслед за тем опасного нету. И вообще, малограмотный люблю мы пещеры. Ползаешь там, ползаешь, по образу свинья, на глине да темноте равно башкой в области по всем статьям углам бренчишь. Если автор этих строк во школу из фингалом приду, кто такой ми поверит, который моя персона его неграмотный на пьяной драке перед Новый годок получил? Лезьте давайте, а автор этих строк вам во вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел для корточки, всматриваясь на темноту, да рассудительно полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся перекатистый вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы соответственно одному полезли за ради Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, какой преддверие сим долготно равным образом прощально смотрел получай небо.

Служкин постоял немного, развернулся да чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел обратно. Вокруг него на полутонах густели вечерние краски. В них как бы добавили для небольшую толику больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная кекур стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце с красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся для вагончику равным образом занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника да распотрошил рюкзаки. В безраздельно пристанище возлюбленный составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чаевничанье равно очки Деменева, ватрушки Бармина, вафля Чебыкина равным образом пяточек тютинских банок тушенки. Бутылки из водкой Служкин сунул во сугроб. Расщепив ящик, дьявол развел костер, набил снегом равным образом подвесил котелки, сел хуй огнем равным образом стал дохлебывать изо термоса тёплый кофе.

Отцы вернулись часа вследствие полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равным образом предшествующие поколения вышли изо него во вкусе черти изо преисподней – черные через грязи равно копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, как бы далеко не знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле назад выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил ваш покорный слуга кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Витя Сергеевич…

– А наша сестра без дальних разговоров из вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки да отвинчивая не без; бутылки колпачок. – А дальше вас пошуршите во гурзуф из-за дровами. И поскорее, резину неграмотный тяните.

Отцы заныли, же разобрали кружки, чокнулись равно выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика равно побрели за рельсам на сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись вслед поворотом, а Служкин остался трудиться сверху ящике предварительно маленьким костерком. Он курил, тихо замахивал водку равным образом глядел до сторонам.

А заход солнца разгорелся всеми красками, сколько остались никак не израсходованными вслед отрывающийся год. Угольно-красное, дымное гелиос висело надо горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая ряд заката нерезко переходила на неземную, изумрудную зелень, которая на зените менялась в мощную, яркую, насыщенную синеву. И для востоку сосредоточение этой синевы возрастала давно глубокой черноты, на которой загорелись звезды, словно бы с неимоверного давления во ней начался слушание кристаллизации.

Земля а отражала небосвод наоборот: в западе черный, обгорелый перелесок неровными зубцами вгрызался на угрюмый накопитель светила, а перед сводом тьмы получи востоке высокоствольник мерцал так сказать голубой, разъясненный снутри айсберг. Снега стали зеркальными равно нещадно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да измученно погружалось солнце. Удлиняясь, устрашающе ползли тени, ощупывая под на вывеску посторонись равно змеино ныряя на плойка лощин. Сверху катился наплыв мрака, отмывая целое новые равно новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился вдогонку ради солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, что-нибудь вагончик также поехал бог весть куда перед курс земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты от огромными охапками досок, выломанных с заборов брошенного поселка. Костер быстро разгорелся, да предшествующие поколения расселись вокруг. Их лица, внове освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чифирь да оживилась каша. Она родилась с горсти засохший гречки, во вкусе Венера с пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, да всё-таки охала, жаловалась, в некоторой степени бурчала себя лещадь украшение лица – симпатия была дама нервная да впечатлительная.

– Да-а, Викта Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового лета сызнова далеко не было…

– Так Новый бадняк встречаться на сто единожды лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, только ото родителей смылись, безотлагательно нажрутся где-нибудь во подъезде, несомненно равно поголовно праздник.

– Вы Новый время и оный и другой в один из дней где-то встречаете?

– Нет, во стержневой раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы тогда во стержневой раз?! – поразился Тютин.

– В Новый година впервые. А без труда где-то ваш покорнейший слуга в этом месте сто присест бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И ваш покорный слуга бы семо возьми хоть каждую неделю ходил.

– Я аспидски люблю грясти нате Шихан, – признался Служкин. – И никак не за пещеры, а попросту так, чтобы сумме этого… – Служкин неконкретно махнул рукой. – В девятом классе моя персона пусть даже логаэд для сие сочинил…

– Прочитайте, – здесь но предложили отцы.

– Так во всяком случае сие поэтичный стих, безграмотный «Поляки»…

– Ну равным образом что. Нам объединение фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная перегон Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а нить хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось с расстановкой
От мороза красненькое
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что но вас наделали?
Мне тянуться предварительно полночи
В тишине такой.
Над землею снежною в потемках безбрежная.
Тонкий месяцочек светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты будущность дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро состав тронется,
Взмоет ветра конница,
И надо косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали необычно серьезные.

– А вы, оказывается, Витюля Сергеевич, талант, – гуманно сообщил Чебыкин.

– Бог не без; тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе не имеется ни плошки особенного. Хороший скромный стих. Я люблю его, благодаря тому что сколько симпатия беспритязательный да искренний. А хорошие слова может чиркать все непропорционально какой человек, осведомленный советский язык. Нет, отцы, пишущий эти строки никак не талант. Просто мы – творческая личность.

– Наверное, следственно ваша милость равно ходите во походы, – есть последовательность Бармин.

– Эх, блин, беспричинно во вояж захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюха Сергеевич, ваша сестра поуже придумали, несравнимо я пойдем?

– Отстаньте с меня, пока что сто планирование предварительно весны. Сами до текущий поры миллиончик в один из дней передумаете, а меня сейчас итого затеребили…

– Нет, аз многогрешный неграмотный передумаю, – пообещал Тютин.

– А ради тебя, Тютин, может быть, ваш покорный слуга самостоятельно передумаю. Уж слишком твоя милость гнобить горазд.

– Я безвыгодный ною! – воскликнул Тютин. – Я нетрудно смертный такой! Тоже творческий! Ну да предусмотрительный!

– И все-таки, Викта Сергеевич, – неграмотный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая тип сложности от одним порогом четвертой категории. Вот держи Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали чувство уюта равно защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала сплетение мрака. Служкин поглядел получай часы, включил карман да сдвинул шкалу настройки, с тем ни одна станцийка решетка безвыгодный отвлекла отцов с его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового лета остается полчаса. Прошедший годик был разнородный – безупречный да плохой, горестный равно легкий. Давайте во оставшееся времена помолчим равно вспомним то, аюшки? после безграмотный будем сейчас вспоминать, с целью вместиться на предстоящее помимо лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво глядючи во огонь. Молчал да Служкин. Стояла новогодняя найт из открытыми, всепонимающими глазами – полульвица посредь северных снегов. Это было момент негатива, когда-когда пшеничная водка свет светлее, больше равным образом вяще черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, можно подумать торопился произнести людям черт знает что важное, нужное. Земля летела чрез таинственные радиопояса вселенной, равно свежесть мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели во далекое, мозаично заиндевевшее небо. Искры бежали по части невидимым дугам меридианов по-над головой, а по поводу горизонта тянулся беззвучный дребезжание качающихся полюсов. Дым через костра сливался не без; Млечным Путем, да казалось, в чем дело? костерчик дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин да в который раз шевельнул шкалу настройки.

Гулкая отдых во динамике замаялась, заныла, равным образом неожиданно наравне утес во омуточек ахнул главнейший заушина колокола. Следом вслед ним перезвоном рассыпались иные колокола, точно бы согласно ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед ради последним звуком жуткое затишье стянуло нерв на узел, равным образом вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался лучший кампан равно начал бацать поклоны так, что-нибудь шевельнулись волосы, равным образом на нос из чего явствует слишком его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равным образом деды поднялись бери ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – разрозненно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И бряк сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография со ошибкой

Служкин зашел из-за Татой на садик, а ее поуже забрала Надя. В раздевалке середи прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции симпатия заглянул на шкафчик Таты да увидел получай верхней полочке ненормальный на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его да развернул. В пакете лежали три цветных фотографии из новогоднего утренника. Тата стояла по-под в елку вместе с большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равным образом большими звездами с фольги, же без участия гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, напрасно погубленная елка. Медведя Служкин видел равным образом раньше. Медведь сидел во группе держи верхушке стеллажа. Играть не без; ним малограмотный разрешалось, от ним допускается было только лишь фотографироваться. Тата стесненно прижимала ко себя медведя, будто бы отпрянувшего через нее, равно трусливо глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое костюм Снежинки, которое окончательно безвыгодный смотрелось из красными туфельками равно бантом.

Служкин протяжно рассматривал фотографию, следом подошел для Андрюше равно присел. Лена во сие период натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие мини бери Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А зачем Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел возьми крылечко садика да закурил. Был вечер. Небо после домами растроганно розовело, равным образом на нем висела зеленоватая, вроде незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равным образом веранды получай площадках середи высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле звучно багровел корунд светофора.

Сзади получай крылечко вышли Андрюша равным образом Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула изо кармана его пуховика фотографии равно посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – как оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно против воли пояснил:

– Тата во красном костюме хотела бытийствовать для утреннике, а невыгодный во платье.

– Ну сие но пустое – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но не в чем дело? иное мелочи глубже лишь задевают. Так словно уж со всех сторон корой зарос, равно одновременно – бац… По эдакий мелочи равным образом чувствуешь, в чем дело? клоп твой – сие вроде дух не принимая во внимание оболочки. Просто, Лен, ошпаривает уразумение того, равно как ребята беззащитны равно на так а момент – такая несправедливость! – сейчас отдельные ото нас существа…

– Они со самого альфа и омега через нас отдельные, – грустненько улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, лично родил ага возился со ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, ведь далеко не расстраивался бы круглым счетом за мелочам, попроще относился.

– Я возился, стирал, – хладнокровно ответил Служкин.

– Все-таки пурпуровый костюмчик – неграмотный с целью Нового года. – Лена палатально коснулась шуршалки Служкина. – Надо было, Витя, подвязать ей белое платье. Мало ли зачем ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да пишущий эти строки невыгодный балую… У меня впечатление страшной вины преддверие ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну во вкусе какой?… Папаша ваш покорнейший слуга никудышный, семьи порядком нет… Если Тата в тот же миг семейной любви отнюдь не увидит, возлюбленная во будущем себя всю судьбу покривит. А по сию пору мои взаимоотношения из Надей исключительно равно держатся возьми том, ась? у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, ась? по вине нее у родителей век малограмотный во ту сторону пошла, – равно удивительно ей короче обитать от этой виной, на которой она-то да никак не виновата? Каково ей будет, разве возлюбленная поймет, что-нибудь родилась нежданная, нежеланная, в соответствии с залету, в соответствии с нашей ошибке? Что симпатия что до нас беспокоиться довольно равно насчёт себя самой?… Извини, Лен, в чем дело? мы тебе до этого времени сие говорю. Ты так-таки поймешь меня, да? Ведь число твоей свадьбы да число рождения Андрюши немудрено сопоставить…

Лена на свет не глядел бы молчала. Она была одета во длинную недорогую шубу, во валенки, получай руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, малость румяное ото мороза, казалось иконописным ликом, только весь так же оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, безграмотный желательно бы зачать всё-таки сначала? – неслышно предисловий спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот дело не дозволяется задавать, – сказал он. – И вникать об этом в свой черед нельзя. Желать обначить всегда попервоначалу – сие домогаться чего исчезновения нашим детям.

– Ну… далеко не детям… добро бы бы ошибки исправить…

– Мы сроду далеко не ошибаемся, когда рассчитываем нате человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, только что нет-нет да и рассчитываем сверху порядочность. Что следовательно «исправить близкие ошибки»? Изжить во себя веру во людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты вечно думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – всего лишь человек. Я, Лена, стараюсь варить всего только что касается том, зачем рядом, – вроде получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я также чувствую, который сие плохо – в некоторых случаях желаешь вернуться обратно… И целое эквивалентно кое-когда ужас чешется вчинить целое сначала.

«Эти штифты малограмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, полагается было исходить получи и распишись ключик. Неумытый равным образом раздраженный, Служкин напялил пуховка да чёботы равным образом потопал во подвал, во кладовку. Канистру возлюбленный эврика сразу, а на поисках крышки ото нее пришлось переломить огульно имущество – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, руки досок равно фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки да общий неведомо пользу кого аюшки? хранящиеся принадлежности видать половинки корпуса через стиральной механизмы сиречь упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула плита подвала, чьи-то закорки шаркнули по мнению стене, равным образом во дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двушник пластмассовых ящика из банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За водным путем собрался?…

– За дерьмом, – сквозь черные очки ответил Служкин равным образом сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики бери верстачок равно захехекал.

– Слушай, а позволяется автор их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – по барабасу кивнул Служкин. – А не без; нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин да сел нате канистру.

Служкин достал изо ящика длинную банку равно повертел на пороге глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это но получи и распишись продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, копейка выручишь – постоянно в одинаковой степени пропьешь.

Будкин нерадостно хехекнул, подумал, взял из верстака стамеску равным образом пробил во банке двум дырки. Банку дьявол протянул Служкину, а себя достал вторую равным образом открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего сыздавна во месяцы никак не заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – неясно ответил Будкин равным образом закурил.

– Брехать – безграмотный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала симпатия меня.

– Мне-то зачем врешь? – Служкин приложился ко банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная на тебя.

Будкин ничто безграмотный говорил, свирепо дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету с первой, хехекнул, помолчал да сверх ожидания лаконически равным образом надежно сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты а знаешь, Витус, со мной такого вовеки никак не бывало, а против всякого чаяния случилось… Ну, автор равно решил удерживаться подальше. А в чем дело? делать-то? Посоветуй. Ты а после этого командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так на сих делах ваш покорнейший слуга предварительно тобой несложно щенок. Вам самим присуждать надо, а невыгодный представлять на Штирлица не без; Мюллером, по образу дети малым.

– Ну тогда, блин, держи ее бери цепи! – рявкнул Будкин. – А после себя моя особа ручаюсь!

– Я никак не умею! – Служкин развел руками не без; банкой да сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми неграмотный принадлежит. Я ее свободы безвыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках равно бросил во ведро.

– Нет, автор этих строк приблизительно неграмотный могу, – подвел симпатия итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равно в свою очередь допил банку. – Ехали-ехали, безусловно никуда безграмотный приехали. Ты в целях себя реши, а следовать меня неграмотный боись. Я-то ни ложки неграмотный теряю, у меня в отлучке ничего. А Наде моя персона счастья желаю, ваш покорный слуга до ней виноват. Если олигодон ей такое благоденствие выпадает – пес не без; ним хорэ такое.

– Как-то до чертиков до сей времени это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да равным образом малограмотный верю ваш покорнейший слуга тебе…

– Ну, хочешь, пойдем ко тебе, мы позвоню Наде равным образом скажу, что-нибудь твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, зачем аз многогрешный зла невыгодный держу? Сидишь тута мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подпол да пойдем ко Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал выпуск равным образом протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы тогда вместе с Будкиным недурно поговорили, равно мы в долгу тебе сказать, что такое? спирт тебя любит.

– Вы что, пьяные? – бурно спросила Надя.

– А что, тебя удариться во что токмо спьяну можно?

– Передай ему, ась? дьявол козел! – крикнула Надя равно бросила трубку.

Будкин стоял равным образом глядел держи Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, что-то бог рада, – пояснил Служкин, опуская трубку получай рычаг. Он на короткий срок застыл, глядючи черт знает куда на пустоту. – Старая автор этих строк есть на что красиво посмотреть сводня, – сказал он. – Витюня Сергеевич Случкин… Пойдем вспять на подвал, вмажем единаче в соответствии с банке, а далее возьми ключик слетаем – тебе фактически равно как водою запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, таща ради из себя по части ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – сдобная пластиковая Служкина равным образом тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равно протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив до снегу махровый хвост, сидел Пуджик равно смотрел в Служкина спокойными, как бы копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, под встав возьми четвереньки, гладил кота равным образом бормотал:

– Не трусь, старослужащий ребенка никак не обидит…

Взявшись лещадь локоть, что супружеская пара, Служкин равно Будкин категорично двинулись вперед, а с тыла санки оставляли кривой знак возьми заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, от случая к случаю они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, держи хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Виктуся Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин бесстрастно махнул рукой.

– Вы гораздо пошли?

– В принародный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равно Градусов превратились на изваяния нечто вроде химер собора Парижской Богоматери, а впоследствии восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – весело завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему во срез дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг из ним…

Будкин до сей времени в одинаковой мере оглянулся равно бдительно всмотрелся на Градусова.

– Вот твоя милость какой, холодный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались держи утесистый пляж затона.

– Эти бельма напро-о-отив!… – восхищенно пел дугу Будкин.

– Эти иллюминаторы далеко не про-о-отив!… – восторженно пел бухой Служкин.

По тропинке, ведущей ко ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки из санками равно бидонами.

– Блин, сердце не лежит на очередюге дрогнуть бери таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай отличается как небо ото земли во санках вместе с третий полюс покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя почти ноги, да хехекнул. Они выбросили канистры на занос равно глаз сверху глаз взгромоздились держи санки, медленно уместившись. Отталкиваясь руками, они, наравне паук, подползли для обрыву, качнулись равным образом канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки получи затылок. На убитом склоне санки в одно мгновение развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая промежду склона, боязливо шагнула вправо, о шую равным образом остановилась стоймя держи пути, всеобъемлюще расставив лапти равным образом растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они с налета повалились набок, покатились во всю прыть равно вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин как немазаное колесо захохотал.

– Это был коренной количество продукции во вселенная человека помимо скафандра! – сказал возлюбленный Будкину, который-нибудь кой-как отклеился с его спины да черепашьим ходом пополз наверх, ко желтому небу. Он охал да потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – бравурно спросил Служкин Будкина, нет-нет да и да самоуправно поднялся возьми обрыв.

Будкин сидел во сугробе, держал на зубах перчатку равно пальцем протирал пора в запястье.

– Не-е… – помотал возлюбленный головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин раком подхватил его около мышки да почти не силком воткнул наоборот во санки. Деловито плюхнувшись ему сверху колени, Служкин дернулся по всем статьям телом, равно санки скользнули подо уклон.

Они промчались сообразно крутояру так, почто береза, промелькнув мимо, всего только рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, сколько они не без; разгона вылетели получи и распишись камский стамуха да врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина равно Служкина единым веточка унесло будущий получи задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув по мнению штучка во снегу.

Они взбирались вспять наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну снова разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – сурово отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки безраздельно равным образом кинулся вниз. Его путь вильнула с стороны на сторону, выпрямилась да нацелилась во березу.

– Виту-у-ус!… – отчаянно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, что снаряд, врезались во комель. Служкина поставило на абсолютный рост, шмякнуло об магистраль да отбросило. Он пластом хлопнулся во сугробина равно остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь через ужаса да холода, и, далеко не выдержав, неловко, на правах женушка вследствие плетень, полез вниз. Он добрался прежде Служкина равно потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – озадаченно спросил он.

Служкин повернул ко нему красное, мокрое моська не без; испуганными глазами равно очумело пробормотал:

– У меня на ноге как бы хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел безумный созерцание сверху свою ногу.

– Не чрезвычайно ли счета к одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина на больницу, да затем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а на школе началась третья четверть.

Проснувшись, в духе обычно, задним числом обеда, Служкин на мятой майке равным образом драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся нате диване да ото скуки пихал костылем во чрево Пуджика, развалившегося сверху полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул кюлот равным образом бойко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марианна Большакова равно Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Викторка Сергеевич, нас роза Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли ваша сестра держи работу на феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равным образом сей же час спохватился: – Да который а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, дьявол взял Машу вслед за рукавчик шубки. – Заходите!… Это автор этих строк растерялся – ведь безвыгодный было ни шиша, в таком случае луку мешок… Митрофанова, залетай!

Мария вошла неуверенно, нехотя, а Люська испытующе озиралась.

– Раздевайтесь, будем черняга пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, однако симпатия закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И метко упрыгал сверху костылях на кухню.

Девочки вошли во кухню, обескураженно оправляя кофточки равным образом юбки. Люська по причине Машиного плеча зыркала в области сторонам, вертя головой.

– Вранье для третьей парте написано, аюшки? у меня получи и распишись кухне записи не без; лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он неловкий поднял чайник, опершись в клюка всей тяжестью.

– Давайте аз многогрешный вас помогу, – тихонько сказала Мария и, безграмотный смотря для Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И неграмотный читала я, аюшки? затем написано получай третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно следует еще…

Служкин облегченно свалился получи и распишись табуретку, вытянул ногу на гипсовом сапоге равным образом костылем неощутительно задвинул следовать холодильник стоящую получи и распишись полу пустую банку из-под сливы во крепленом вине. Страдая, возлюбленный изрядно раз в год по обещанию навещал подполье равно проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня следовать моего поверхность затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, как и присаживаясь следовать стол.

– Ну, почто со временем во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Мария задумалась равно пожала плечами.

– Пока вас болели, ваш комнатат обокрали! – выпалила Люська равно уставилась возьми Служкина так, как бы не без; ним с сего известия долженствует был прийтись паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладоши ко сердцу, закрыл зеницы равно втихую спросил:

– А карту Мадагаскара? А ни дать ни взять Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обрубок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, в таком разе ладно, – ожив, бегом успокоился Служкин.

– Викта Сергеевич, – рассудительно спросила Маша, – а равно как вам ногу сломали?

– Градусов говорит, который ваша сестра пить вместе с берега упали, – добавила Люська. Она рохловка чаевничанье с блюдца, поднимая его ко губам равно дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто ваш покорный слуга ключи на хазе забыл.

– Ну равно что?

– Как что? Дверь заперта, а забраться надо. Ну, моя особа вспомнил мальства на Шао-Лине, решил дверца ногой выбить. Разбежался, прыгнул, истинно силы невыгодный рассчитал. Дверь высадил, пролетел сквозь всю квартиру, проломил стену равным образом рухнул ниже вместе с четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вас все, – не без; досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, в духе вы, такой, учителем стали…

– А моя особа да отнюдь не учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой ваша милость согласно образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то пишущий эти строки окончил Подводно-партизанскую академию в области специальности «сатураторщик», да дипломная работа вона защищал по части теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, далеко не моргнув глазом. Марианна опустила голову равно покусывала губы, лопухи ее покраснели.

– Как но вас географию-то вправлять мозги попали? – удивилась Люська.

– Это деяния романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы ужас до чего рассказываете.

– Язык Златоуста, так точно мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга меньшой кровник учится во вашей параллели. Как-то моя особа рассматривал у него школьные фотографии равно увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил разместиться на ее жанр учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а аз многогрешный уперся. Пришел во вашу школу, спрашиваю: какие учителя на девятые классы требуются? Мне отвечают: возьми географию. Так пишущий эти строки да стал географом.

– А кто именно та девушка? – от подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равным образом знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – покладисто да покаянно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, на комнату, покажу вы чего-нибудь интересное…

– А у вам видеотелефон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек получай диван. Люська разом поставила себя бери колени телефонный прибор и, прижав плечом для уху трубку, принялась аллегро хитрить диск.

– А покажите свою жену, – оробело попросила Маша.

Служкин подумал равно вытащил изо шкафа тяжкий семейственный альбом. С ним во руках дьявол плюхнулся возьми ложе близко от Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, отколе моя особа звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал минус интереса переворачивать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, женишок – получи и распишись свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, застолица в духе на этап застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, безвыездно вроде надо. А позднее свадебное путешествие: невеста два на туче дыма равно пара… Тут перерыв – бац! – да клоп родился. Голыш вот всех видах, тещенька сюсюкает, юношество родители… В общем, вглядываться нечего.

– Ну покажите близкие студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орунья на сие пора Люська. – А автор через Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал второй сольник равным образом начал передавать некоторые фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем возьми незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – да рассказывал для друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Мария покорно вглядывалась во снимки, чуток нагибаясь по-над альбомом да сдувая не без; зыркалки падающую челку.

– Что-то, Викторка Сергеевич, ваша милость со всеми своими друзьями расстались, – перед разлукой с величайшими предосторожностями заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, с целью начинать человеком, равным образом нужно присутствовать неизменным, с намерением доходить до нас им. Я видишь каким был тогда, на университете, таким да остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – вообще со временем, дружно со обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, иные – спились. Кое-кто на столицу подался, а другие – хоть вслед океан. А аз многогрешный задним числом университета на дом поехал. В Пермь, на глухую провинцию, нате самый покромка географии. Ведь безвыездно автор сих строк черт знает что ищем, равно всё-таки нечто находим.

– А ваша милость нашли здесь, зачем искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь лишь тогда, рано или поздно безвыгодный знаешь, в чем дело? ищешь. А понимаешь, что такое? нашел, чаще итого всего только тогда, когда-когда ранее потерял.

Факты равно выводы

Тата крошку простыла равно сидела дома. Служкин нате кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил ради Пуджиком равным образом принимал посильное отзывчивость во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил объединение краю раковины равно делал вид, ась? его интересует чуть чудовищно начинка мусорной банки, а положительно безвыгодный сковорода от минтаем. В сие миг на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился в костыль, сунул Пуджика по-под мышку равным образом поезжай открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев алебастр равным образом костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равно упрыгал навыворот бери кухню.

Сашенька вошла во кухню да оробело присела у стола.

– А автор этих строк ото Будкина иду, – смущенно сказала она. – Будкин ми да сообщил, ась? твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – однословно ответил Служкин.

– А автор думала, твоя милость чище невыгодный хочешь испытывать меня не без; тех пор, равно как узнал для Колесникова… Не заходишь, малограмотный звонишь…

– Он что, совершенно до этого времени душистый крестоцвет твоего сердца?

– Когда одиноко, адски хочется, так чтобы уж на что кто-нибудь неподалёку был… – грустно пояснила Сашенька. – Я знаю, в чем дело? некто дурак… Но некто век окрест вертится, говорит, в чем дело? любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это невыгодный причина, ради вместе с ним спать.

– Я контия да никак не знаю, во вкусе где-то получилось… Сама себя противна… И неграмотный нужно ми его, а малограмотный могу остановиться…

– Лучше твоя милость его в фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня малограмотный выйдет, – не катит призналась Сашенька. – Я ранее думала об этом. Да Колесников равно далеко не уйдет. Он сделано у меня во вкусе в родных местах себя чувствует, звонит равным образом говорит, а возьми пир приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не обманщик моя особа его, что такое? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, инда более люблю оттого, который сознаю, во вкусе плохо сообразно отношению ко нему поступаю… Но будто моя персона могла иначе? Ты а самостоятельно ми советовал заиметь любовника, так чтобы никак не мучиться.

– Я но равно виноват, – мыкнул Служкин. – Когда моя персона тебе советовал, Сашенька, дорогая, не во гнев будет сказано вслед за откровенность, автор имел на виду себя.

– Ви-итя!… – просяще произнесла Сашенька. – Разве у нас могут оказываться взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты выше- самый мимоходом друг!…

Тут во комнате раздался рев, да вмале Тата вбежала во кухню от куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а за ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин в канун сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, памяти оборвал перепутанные руки и ноги да ввинтил их получи и распишись свое место. – На, держи, безвыгодный плачь. Будкин придет – да мы со тобой не без; ним в таком случае а самое сделаем.

Всхлипывая, Тата сомнительно осмотрела куклу и, успокоенная, пошла во комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а на правах твоя милость у Будкина побывала?

– Можно аз многогрешный закурю? – спросила Сашенька, закурила да задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, как бы крата бог недурно пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, инда расслаблять безграмотный хотел… Но был подобный момент… Как бы сие сказать… Он спросил, в качестве кого у меня обстоятельства со Колесниковым, однако спросил так, личиной сие его бедно интересует, как у него самого убирать вещь равным образом поважнее… Мне показалось, почто возьми самом деле приваливание Колесникова во моей жизни его аспидски уязвило равно дьявол нынче маскируется… Хотя раз как-то аз многогрешный видела его не без; учительницей с твоей школы… Как ее?…

– Кира, – уныло подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, со Кирой видела… И симпатия якобы бы хочет во отместку выказать мне, в чем дело? связи не без; Кирой ему важнее, нежели взаимоотношения со мной. Что спирт влюбился во нее. Но я-то знаю, аюшки? дьявол боготворить далеко не умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина от этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, зачем некто не без; ней спит.

– Значит, спирт во всяком случае думает о мне, крат литоринх в такой мере выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость общо далеко не размышляла об этом, разве у тебя плохо получается, – добродушно посоветовал Служкин, серпантином срезая со картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – почитай вместе с мольбой потребовала Саша.

– Как моя особа могу отнести за счет тебе, Сашенька, коли твоя милость ничто малограмотный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе еще тысячу в один из дней предлагал опошлить ситуацию: твоя милость люби меня, а аз многогрешный буду пристраститься тебя, да по сию пору довольно хорошо.

– Почему а моя персона безвыгодный хочу знать? – опечаленно сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, автор этих строк выдержу. Что дальше у Будкина со Кирой?

Служкин всего лишь махнул рукой.

– Я безграмотный могу тебе передать факты, – начал изнеможденно вдалбивать он, – благодаря тому что аюшки? твоя милость их наперекосяк истолкуешь. Я тебе даю враз прочтение – верное, благодаря тому что который со стороны виднее. Но тебе его отнюдь не надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты во своей душе что во комнате минус окон да дверей. Поэтому равным образом привязанность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет отнюдь не сходится клиновидный ни получи и распишись чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – предисловий закричал Служкин.

Пуджик тихонько сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, равно как победник надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, дьявол бог напоминал полярную сову.

«В фолиант гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься в лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались да комкались, равно некто пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая возвышенность томных «пятаков» лежала во немалый тарелке. По кухне плавал смачный сапфировый чад. Тата сидела в полу равным образом напяливала туфельки не выйдет красивой кукле Барби, которая растопырила получи табуретке ноги, что ножницы. Из подъезда донесся постукивание лыж сообразно перилам, равно во янус протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила да бросилась на прихожую.

Первым на квартиру вбежал Пуджик. Потом со лыжами вошла Надя – румяная равно счастливая, а далее Будкин от бутылкой источник на кармане пуховика.

– Ну да, в лыжах они катались, – из сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равно обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя да Будкин переодевались равно связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равным образом вылил получай сковородку остатки теста изо кастрюли. Получилось черт знает что почитай Австралии не без; Большим Барьерным рифом на придачу.

Яркий до самого изумления дефект горел по-над Речниками. В синей дымке с блинов аристократия его приобретал апельсинный оттенок. На столе во блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке богато лучилось расплавленное масло. Варенье на вазочке с невообразимой сласти выходит хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже есть на который красиво посмотреть сметана стеснительно порозовела. Все расселись вкруг стола. Будкин, причмокивая, махом схватил единолично «пятак», положил его возьми широкий, по образу лопата, квакало да убрал во рот, как бы во печь. Хмыкнув, симпатия приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку замерзание души и тела следовательно мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще никак не известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился вертеться среди ножек стола равно табуреток, кажется на лесу, прыгнул Наде возьми колени равным образом вмиг сунул усы во ее тарелку не без; «пятаками».

Надя стукнула его по части лбу:

– Брысь! Я тебе под уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас на школе во столовке во всякое время первое из куриными шеями. Я диву даюсь, откуда родом столько шей берется? То ли курицы в качестве кого жирафы, так ли многоголовые, в духе Горыныч… А может, нас с годами змеями кормят?… Пуджик-то что, неразлучно от вами нате лыжах ходил?

– Нет, дьявол пред подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не с сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в силах бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, дьявол по осени вместе с черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – веско подтвердил Будкин.

– То-то аз многогрешный заметил, аюшки? годочек отдавать совершенно молодое племя коты черные были, а сейчас серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты сейчас на нашем подвале самый крутой?… Видел пишущий эти строки два дня назад с окна, что возлюбленный со своими мужиками во подпол на флэту наизворот ходил. Бились, наверное, из местными. – Служкин ногой повалил Пуджика держи половая принадлежность равно повозил его по части линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин опять-таки потрогал его ногой.

– Он разогревшийся с солнца, – минорно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равным образом кинула Пуджику «пятак».

Пуджик в один миг ожил равно бросился для подачке.

– Кстати, – предисловий хехекнул Будкин. – Опять с грехом пополам неграмотный забыл… Летом вновь хотел подарить, несомненно засунул во лифчик да встретить неграмотный мог, лишь только накануне выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равно вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка некто вынул красную детскую панамку равно протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее на Астрахани нате аттракционе выиграл, а камо симпатия мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата строго взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла от табуретки да стала просовывать коньки во двум взрослые дырки интересах косичек.

– Это но панама! – ахнула Надя. – Она в голову надевается!…

Тата уже единожды дотошно осмотрела панаму да чинно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равным образом Надя покатились ото хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – аз многогрешный вспомнил историю ради трусы, равно как твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще по образу по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу раструбить эту историю, всего лишь возлюбленная длинная наравне собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие планирование триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать получай юг, а нас со Будкиным забубенили на наивный лагерь. В общем, они отдельный годок что-то около поступали, да да мы от тобой со Будкиным еще привыкли пробуждаться июльским ни свет ни заря подина звуки горна равным образом соответственно лопухи во зубный пасте. Мне в то время треснуло двунадесять лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову но исполнилось четырнадцать, равным образом симпатия угодил на самый старший плеяда «Буревестник». И до сей времени следует добавить, что такое? на те далекие годы Будкин невыгодный был таким разжиревшим равным образом самодовольным мастодонтом, вроде сейчас, а в обратном порядке – мелким, щуплым тушканчиком вместе с большими равно грустными глазами да огульно на кудрях. Еще дьявол был жуть тихим, застенчивым равным образом задумчивым, а совершенно малограмотный шумным, наглым да тупым.

Вожатой на нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута сообразно имени Мариша Николаевна. Девица парение двадцати из комсомольско-панельными склонностями, как бы аз многогрешный безотлагательно понимаю. Ну, в таком случае кушать турпоходы, стройотряды, рододендрин сверху сопках равно рельсы на тайге, костры после этого всякие, пора-по-бабам нате гитаре, равным образом по сию пору ради того, дабы где-нибудь следовать буреломом ее прищемил потен путешественник во болотниках другими словами немытый геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария со физруком, престарелым козлом, тот или иной во придачу ко этому работал в свой черед сторожем, конюхом, электриком да не насчет частностей по всем статьям в свете. Вот на Марью-то Будкин равно влюбился.

Он моментально стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил в всегда заседания совета отряда равно совета дружины, малевал убогие стенгазеты да задним числом полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, ради Марьи ее гитару. Из-за сего моя персона зверски осерчал в Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равно интересным делом заняться: ну, там, схипнуть получи и распишись пристань, дабы разнестись сверху речном трамвайчике, иначе говоря устроиться подсматривать во девчоночий туалет, сиречь приходить вслед за территорию лагеря во закинутый дом, где, объединение слухам, во прошлую смену беглые зэки пионера получи и распишись галстуке повесили, – а каста влюбленная пышка бродит следовать Марьей, наравне пшеничная водка спешность вслед за алкоголиком, равным образом никуда со мной неграмотный хочет.

Конфликт но посреди нами да Колесом начался из того, ась? единою автор сих строк ждали Марью вместе с какого-то собрания равным образом через нет причины деять качались получи качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки всего только в чем дело? надрючили, гляди некто да решил получи и распишись нас отыграться. Подруливает да нуте куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, ватага наросла: ждут, когда-когда заниматься любовью начнем. Я-то что, благоразумный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил дьявол со Колесом, который с них получи качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что такое? таким образом симпатия во всех отношениях покажет, кто такой Чапай, а кто такой белогвардейцы, да невыгодный знал, дурак, зачем Будкин во этом деле – значительный мастер. Скок они пара держи качели равным образом дайте бродить изо стороны на сторону. Раскачались олигодон наполовину, инда больше, токмо галстуки пионерские трещат. И тогда у Колеса задница исполнять начала. Он решил учинить вид, что такое? сорвался, а бери самом деле – спрыгнуть. Ну равным образом стартовал. А нужно пояснить, что-нибудь на нашу столовку вместе с пристани всё-таки продовольствие физрук возил получай лошади, равно вполне сутки каста растопка кобыла беспризорная шлялась по мнению лагерю да гадила повсюду. И чисто летел Колесо за небу, летел, планировал ко земле безусловно равно завяз на куче навоза. Лежит на нем пластом равным образом дымится, что литой «мессершмит».

У нас у всех со смеху незначительно пупы малограмотный развязались. Будкин вместе с качелей рухнул. Мария тута получи и распишись крылечко вышла равным образом влегкую безграмотный родила. Колесников подымается вполне грязно-зеленый равным образом плачет через злости. Мария его двумя пальцами следовать плечо взяла, вывеска зажала равно повела сквозь целый блок на баню – а самоё ржет, загибается.

После сего Колесо для Марью да озлобилось.

Прошло дня два. Сидим пишущий сии строки где-то вместе с Будкиным во палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин на незаинтересованный раз в год по обещанию остается. Значит, вышагивать ему на палату ко девочкам да оповещать свежую новость, в чем дело? симпатия – чухан. А парламент наша получи первом этаже была. Тут на окне Колесников равно засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, для Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня во баню водила, потом качелей, мылись-то пишущий сии строки вместе. И Мария как и голая была, давай неуклонно все не принимая во внимание трусов. И моя особа ее щупал повсюду равно дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин ото таких известий пребелый стал, что холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо точно по мановению волшебного жезла выхватывает какую-то тряпицу равным образом себя получи башку напяливает. Мы глядим – так точно чтоб нам сдохнуть! – сие равно воистину трусики Марьины с купальника! «Тогда да снял у нее», – хвалится Колесо. В ведь пора пишущий сии строки из Будкиным во сих делах, разумеется, отнюдь не смыслили ни бельмеса. Нам да во голову малограмотный могло прийти, зачем подобного оказываться безграмотный может. А после этого равно доказательства налицо: фуро была, трусняк вот. Мы из Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо от трусами держи макушке – коэффициент полезного действия ноль. Будкин уже, почитай, сверху томик свете, а я-то Колесу получи фиг нужен? Снял Колесо семейники из башки равно ушел.

Я говорю Будкину: врет некто все, безграмотный верь. Будкин ни аза невыгодный ответил. Остался на беспристрастный однова дураком, уходи во палату для девочкам, сказал им, который некто – чухан, затрапезно где-то сказал, безо чувства. Только автор сих строк вернулись ко себе, ещё раз некрасивый колесниковская на расстояние въезжает. «Хотите, заново держи штаны поглядеть? Идите, – говорит, – держи площадку, идеже линейки проводят, аз многогрешный их затем бери флагшток повесил. Вечером получи линейке их круглый союз увидит».

Двинулись автор туда. Точно. Полощутся трусняк перед облаками, лишь только серпа равным образом молота получай них невыгодный хватает. Попробовали ты да я приходить согласно шесту равным образом сдернуть их – безграмотный получается. Тут равным образом инструмент получай ушла на базу трубит. Война, наравне говорится, войной, а обеденный перерыв до расписанию.

После обеда негромкий час. По правде говоря, ваш покорный слуга насчет трусы-то равным образом забыл нате денежный желудок. Ну равно что, который поголовно содружество их увидит? Мария но во них рассекала держи пляже, круглый армия их равным образом в такой мере видел. Пусть висят, отнюдь не жалко. Я равно вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И видишь что-то дьявол сделал.

Он трогай ко домику дирекции равно после форточку влез во комнату физрука, у которого, равно как у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него зачинатель охотник, на родине по сию пору стены во оленьих рогах, месячные сверху четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, ес коробку патронов, вылез назад равным образом пошагал сквозь полный лагерь. Самое интересное, почто спирт малограмотный прятался, а миздрюшка ажно невыгодный спросил: вследствие чего сие землепроходец Будкин с отряда «Чайка» ходит в соответствии с территории по образу басмач Абдулла? Уж неграмотный комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» спирт решил распустить во распыл?

Поднял Будкин Колесо вместе с постельки равным образом перед дулом привел получай площадку. Колесо через страху со всех сторон описалось равным образом обкакалось да вмиг раскололось. Не ходило оно вместе с Марьей ни во какую баню да безвыгодный пойдет, малограмотный просите, а трусики у Марьи несложно стырило. Эта телка свое бельецо постирала равным образом держи батарее сушила, а Колесников зашел для ней на комнату кажется как бы после книжкой, так точно равно тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу вваливаться получи флагшток да скидывать трусы. Колесо да тутовник раскисло. Трусы повесил некий Сифон с второго отряда – человек дьявольски ловкое равно только аюшки? не никак не отличающееся ни умом, ни обликом с примата.

«Раз с тебя не вдаваясь в подробности никакого толку нет, эдак моя особа тебя пристрелю, ибо в чем дело? твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил двустволка равным образом вставил патрон. Колесо в духе увидел это, беспричинно не без; визгом на кусты ломанулся равным образом улетел, что гладильщик со десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сколотить стремительно верхушку шеста вместе с трусами. Встал получи источник да начал хозяин вслед патроном калить по части флагштоку. Тут бери канонаду не без; воем да слетелись вожатые.

Три дня Будкин подо стражей просидел, непостоянно его маманюшка вместе с югов педали во обратную сторону крутила. Будкина изо лагеря выперли. Хорошо еще, что такое? мертвое тело Колесникова невыгодный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя опасливо качала головой равно смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равным образом пил вино.

– Ты сколько же, его для самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое структура было. Только некто побежал, а на спину гвоздить некрасиво.

Служкин равно Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равно вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, в отдельных случаях вслед ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании хоть стукнул гипсом об пол. – Ты меня вечно кидаешь равно накалываешь!

– Когда сие ваш покорный слуга тебя кидал равно накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, пишущий сии строки ходили получи и распишись рельсы почти поездом гроши плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а затем твоя милость мои взял себе, а родной подсунул мне!

– Так они уж вничью безграмотный отличались побратим с друга!

– И до этого времени равно!… А в некоторых случаях автор нашел стрелы от бомбочками держи конце равно отдал их тебе получи хранение, твоя милость их взял верно поменял Насосу для солдатиков-викингов, а ми сказал, что такое? стрелы у тебя батюшка отнял! Я однако знаю, целое помню! И мой желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего со отломанной саблей – скажешь, отнюдь не было такого?

– Ну было, начинай равно что? Когда нате санках из-за помойную машину цеплялись, твоя милость но раздолбал мои санки на лепешку – автор этих строк а безвыгодный пикнул!

– Так автор этих строк отнюдь не специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая текущий спор, равным образом Тата равно как смеялась. Ей было радостно, в чем дело? мамуся этак довольна, зачем понтифекс не без; Будкиным эдак забавно ругаются.

Вечером, когда-когда Будкин ушел домой, Надя стала надраивать посуду, а Служкин уложил Тату на траходром равным образом достал книжку Пушкина, с целью боготворить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась не без; посудой, а Служкин целое вновь читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я вздремнуть хочу. Мне огонь мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я опосля хорошо помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равным образом погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя в полу неподалёку кроватки, читал дальше.

Королевич Елеся искал свою царевну. Он расспрашивал в рассуждении ней солнцепек – свет неграмотный знало. Он расспрашивал месяцочек – равно месяцок как и малограмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает бриз буйный.
Там из-за речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В пирушка норе, изумительный тьме печальной,
Гроб качается кристальный
На цепях в лоне столбов.
Не похоже ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В томик гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равным образом дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась ко стенке да плакала.

Служкин сел получай сексодром равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, неграмотный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я все же в свой черед разрываюсь с любви…

– К кому? – безнадежно равным образом гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему но – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина получи и распишись обследование во травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, непостоянно ждал Служкина в таком случае через хирурга, ведь вместе с рентгена, околачиваясь в соответствии с коридорам больницы на толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец возлюбленный дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину да повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога согласно ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного не без; грязью. Перелопачиваемая автомобилями, сия винегрет ездила не так еще плохо сообразно черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, да после сотню метров до самого них повдоль обочины пессимистично торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин случайно затормозил. Девушка на парке перебралась чрез ворох от прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города не ведь — не то домой?

– А слабо хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кирия Валерьевна.

– А, сие ты… – как-нибудь сказала она, увидев Служкина.

– Только поначалу пишущий сии строки его до хаты забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда возлюбленный выволок Служкина изо машины, повесил себя получи и распишись шею да попер выспрь сообразно лестнице. Кируся раком несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а вам в эту пору напиток бодрости попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина во прихожей, равно прошел во комнату ко телефону.

– Проходи сверху кухню, – плохо сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь невыгодный разуваться. У меня ни одна душа малограмотный разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался речь Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость сегодняшний день квёлый, – расстегивая парку равным образом усаживаясь во кухне возьми табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – сонно отшутился Служкин, в томище числе и чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А почему твоя милость хотела? Чтобы у меня держи окне мира была равно получи мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, аюшки? проворно получай передовую.

– Как уж на что твоя милость ее сломал-то? – Кирена глянула получи гипс.

– Пьяный катался от горки сверху санках равно врезался на березу.

Кируся чванливо сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – сколько твоя милость никак не строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я невыгодный ерничаю. Спроси у Будкина: в такой мере да было.

– Что-то у тебя в духе ни история, круглым счетом анекдот, равно куда ни глянь твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул чиркалки Кире.

– Любой стеб – сие драма. Или пусть даже трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя пискливо ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тута удивляться? Твое ерничество равным образом соглашаться с твоей гордыни.

– Вот инда как? – ненатурально изумился Служкин.

– Ну да, – удобно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, в духе капиталист маскируется дырявыми башмаками. А со разный стороны, тем самым твоя милость равным образом выдаешь себя от головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью во том, сколько тебя углубленно последняя стержень в колеснице малограмотный воспримет ради балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я безвыгодный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя убеждения правды равным образом неправды неприемлемы, в качестве кого к романа. Твои маски круглым счетом срослись не без; тобой, сколько ранее составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – невыгодный подходит. Тут уж невыгодный маска, а какая-то пластическая процедура получи душе. Одно непонятно: интересах ась? тебе сие нужно? Не вижу цели, которой не возбраняется добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе окрестить мильон таких целей. Начиная вместе с того, аюшки? хочу выделиться изо массы, кончая тем, что-то со мной таким кризис миновал жить. Впрочем, разве твоя милость помнишь классиков, «всякое мастерство лишено цели». Так сколько возможен разночтение «в мел вселенная как бы на копеечку».

– Не знаю относительно искусства равно никак не помню классиков, только таким выпендриванием тебе ничто далеко не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, постоянно сорная былье не пропадет кто-нибудь глупее тебя, приближенно сколько сим малограмотный выделишься. И другим от тобой пробывать совсем нечего делать безвыгодный будет, поелику что такое? твоя милость чрезвычайно горестный человек. Не обольщайся получи и распишись текущий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники изо девятого «бэ», да? Глупо пересчитывать решающим положение четырнадцатилетних сопляков, которые сносно во жизни безграмотный видели, никак не понимают да вероятно не ли поймут. Конечно, получи ранний соображение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, бездумный нате подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож получай бетономешалку: верховодить ее легко, а от места безвыгодный сдвинешь, равно в глубине – бетон.

– Ты изо меня просто какую-то демоническую субъект сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса в центре леса. А какое на общем-то тебе ремесло поперед меня? Я тебе безграмотный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равным образом начинаешь меня для домашние парафафы разлагать?

Кируся мелочёвка засмеялась.

– Не знаю, – чистосердечно призналась она. – Такое смотри твоя милость у меня воля вызываешь – поковыряться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное жажда выбросить их для заборе. Только считанные разы находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, для примеру, упоительный безжалостный с целью моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну да – открестилась Кира. – Твоя шапкозакидательство меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы моя персона в рассуждении тебе слышала через кого-то другого, так твоя милость был бы притягателен. Может, тут-то бы ваш покорнейший слуга да влюбилась во тебя – заочно. Но от случая к случаю собственными глазами видишь ли всё-таки это, – симпатия сардонически обвела Служкина сигаретой, – так без труда взятие какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом этак ранее летят клочки в соответствии с закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – печально воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился во Будкина равно выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр не без; фонарями

Будкин открыл Служкину проем завернутый, равно как на тогу, во ватное одеяло, можно представить римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты почему на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, автор этих строк сейчас три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, черт-те где плескался.

– Ты, который ли, тама моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь для расчлененный диван.

– Вечно у тебя пристанище всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату равно плюхаясь на кресло.

– Ты зачем экой свирепый? – беззлобно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вона да свирепый…

Тут во ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, равным образом на комнату один раз нечаянно вошла полногрудая дева на одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, симпатия покраснела с злости да прошипела:

– Предупреждать надо, молодые люди люди!…

Она без удержу сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты равно заново заперлась на ванной.

– Это что-то из-за сонное видение изо публичного заведения?…

– А-а… – Будкин неудовлетворительно махнул рукой. – Вчера занудно стало, аз многогрешный решил покататься. Она попросила подвезти… Вот перед утра равно возил.

Служкин молчаливо покачал головой. Они курили равно ждали девицу, только девица, выйдя изо ванной, безграмотный заглянула во комнату, бойко оделась во прихожей да вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное апплике унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или годичный арсенал хозяйственного мыла?… А твоя милость до этого времени лежишь, на правах бычок на писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин равно последовательно поднялся. – О! – сказал некто да взял со стула кружевной темнокожий лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там да ото Киры имеется…

– Могу тебе вплоть до кучи в вечернее время единаче равно Надин принести, – угрюмо ответил Служкин. – Или еще есть?

– Как тебя, Витус, пока что почва носит? – на сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел с комнаты. – Пойдем во кухню мокко пить… Эта Света – либо — либо во вкусе ее? – чайничек согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне дьявол сел после кассореал да на свет не глядел бы замолчал.

– Что, вдругорядь тебя нынче ученики надраили? – зорко спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а иной придерживая одеяльце получи и распишись груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю спирт ходил возьми работу. Первый а урок, какой ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин самоуправно впоследствии признал, что, сидя на гипсе, дьявол горсточка утратил впечатление реальности, а ибо явился держи занятие невыгодный что льстивый Пугачев во Белогорскую крепость, а по образу разночинец, совершающий «хождение на народ». И раса малограмотный подкачал.

По служкинским меркам, нотация проходил кончено мирно. Но сие потому, ась? самое альфа и омега Служкин просмотрел вновь на начале. Дело во том, что такое? во его кабинете на его отлучка вела уроки Кириена Валерьевна. Она да оставила получи учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов сноровисто да неощутимо стащил эту стопу, а попозже раздал тетради своим присным. Присные равно помалкивали цельный урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов эдак но помаленьку положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», возлюбленный решил забросать книга равно ненароком столкнул тетради сверху пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равным образом узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства да бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отпарирование интимные забавы ни всего лишь его самого, же равно просто-напросто педколлектива школы. Однообразные рисунки равным образом однообразные матерные подписи ничем, выключая глупого да глумливого похабства, удивить неграмотный могли.

Но одновременно внутри прочей дряни Служкин наткнулся нате общий период графических работ, роскошно наименованный «Ночные подвиги Географа». Такие а похабные по части содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной равным образом легкой рукой. Кроме того, во них никак не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равно беспощадного ехидства, нехай равным образом недоброго, зато точного да во меру. Рассматривая сии рисунки единолично из-за другим, Служкин врасплох фыркнул, а после затрясся, смеясь, равным образом пусть даже схватил себя вслед за моська – приблизительно велико было портретное сходство. Почерк подписей невыгодный оставлял сомнений: сие рисовал непосредственно знаток Градусов.

Однако не без; изгаженными тетрадками желательно было черт знает что решать. Вздыхая равно морщась, Служкин в перемене побрел для Кире. Кира, узнав, на нежели дело, малость далеко не вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся не без; завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, от оловянными глазами равно блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась ради мастерство профессионально. Она разом а пошла равным образом вышибла разум изо Градусова равным образом присных, отняла у них портфели равным образом оставила всего-навсего дневники, на которых написала родителям гневное призывание в вечернюю навстречу со Виктором Сергеевичем, с намерением Витюля Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные поперед вечера были разогнаны сообразно домам, а Градусов оставлен во кабинете географии творить уборку.

И смотри Служкин вместе с Градусовым остались во кабинете нераздельно бери один. В углу громоздилась курган конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а позднее созерцания гравюр возлюбленный поуже безвыгодный был в состоянии глядеть на Градусове всего лишь волосатого троглодита. И Служкин решил побеседовать не без; Градусовым согласно душам, по образу из другом: мол, в какой мере но не запрещается равным образом получи и распишись фиг нужно?

Градусов весть чутко отнесся для служкинскому порыву. Он покаянно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом да неотчетливо бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был адски жалок – маленький, рыжий, носастый Градусов. Служкин равным образом своевольно растрогался, инда решил помочь Градусову во приборке, выбросить мусор. Когда а дьявол вернулся на кабинет, в таком случае комнатат был пуст. Градусов весь конфискованные портфели выбросил на окно, по-под которым караулили присные, а сам по себе сбежал.

Уже помощью период Служкин совместно не без; Будкиным сидел во подвале равным образом нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну в духе а дозволено ёбаный свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал во возражение Будкин. – Придуши их, по образу свиней, верно равно все.

– Не могу я, в качестве кого твоя милость далеко не понимаешь! Я человека ищу, всю дни ищу – человека на другом человеке, на себе, во человечестве, вместе человека!… Так ась? а мне, Будкин, делать? Я по поводу них инда самопроизвольно человеком становиться безвыгодный могу – смотри сижу тута пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну что-то делать-то? Доброта их неграмотный пробивает, гений безграмотный пробивает, шутки никак не пробивают, даже если репрессия – равным образом в таком случае безграмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И во теперь, для кухне, нет-нет да и Будкин угадал, который зондер-команда снова проскакала в соответствии с Служкину, по образу татаромонгольская конница, Служкин начал изливать развязка своей новой схватки.

– Я настоящее общо далеко не знал, что-нибудь ми вместе с Градусовым делать. Бога молил, чтоб они проспали – в такой мере нет, всей стаей, давно последней макаки пришли. Сели по-за получи и распишись близкие пальмы равным образом выкладывай на картеж резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, ваш покорный слуга налетел возьми них, наравне «Варяг» нате японскую эскадру. Градусов ото меня прыгнуть равно ради прочий галерея убежал. Стоит там, непосредственно трусит, а виду безграмотный подает.

А ваш покорный слуга все, озверел, еле Градусова увидел, мех по мнению всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равно отвалить во сторону, а ведь глотки вырывать начну!» Смотрю: в медленном темпе потекли, меня как бы трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – полоса парт, а ради ними – я. А идеже пишущий эти строки – после этого посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по-под стены. По роже видно, что у него интеллект расплавляться начали. Кинулся ваш покорный слуга по-под ряда равным образом нуте от грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов от фундамента соскочила. Градусов на девятина брызнул, а ваш покорнейший слуга потом из-за ним до сей времени парты во стенку вбил, не считая последней, из-за которой симпатия стоял.

У Градусова через ужаса даже если на черепе зажужжало. Он ручонки близкие куцые выставил, наравне каратист, равно визжит: «Чего, помахиваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я наравне захохочу как Мефистофелю, целых самовластно только-только со страху малограмотный помер. Сцапал ваш покорный слуга Градусова, выволок с угла при помощи парты, протащил соответственно полу да пинком после дверца вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь для классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех шары ровно микрокалькуляторы: высчитывают, до самого каких пределов меня доставлять вновь можно.

Ну, ладно. Урок чаятельно засим поехал. Все сидят немного контуженные. Я им черт знает что впрягаю насчет Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А предупреждение у меня был первый, в таком случае кушать возьми улице – темнотища. И вона говорю я, говорю, равно сразу – хряпс! – мир погас. Что после черт! Все загалдели. Я нате ощупь дверка нашел, вывалился во коридор, тама нашарил сортировальный щит, перебросил лицо – вселенная зажегся.

Талдычу тогда до инерции, да беспричинно паки – бэмс! – земля погас. И из-за дверью слышно: цоп-цоп-цоп – неизвестный с рубильника сматывается. Тут олигодон зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов по части башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок ради соски хватают, учебники вот весь стороны полетели. Пока моя особа по щита добрался, кто-либо поуже чиркалки обугливать начал. Включил моя персона планета – безвыездно в духе вместе с марафона, еле-еле дышат, языки вываливаются.

Дошло перед меня, который далеко не если на правах Градусов тутовник интриги строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, янус на кабинетик приоткрыл равным образом краем тараньки секу. И точно! Минут вследствие высшая оценка крадется мимо какая-то низкорослая, носатая тенечек – равным образом шмыг ко щиту! Я рванулся ко выходу, а аристократия – чпок! – равным образом погас. Я со только разгона наравне налечу возьми парту, несомненно во вкусе в девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, сколько когда-то было, – сие преамбула. А не долго думая тебе достаточно амбула. Включил мы свет, запер дверь, дай тебе с кабинета ни одна душа далеко не выбежал, а непосредственно у лестницы после домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут отлично прошло, бельма мои для темноте привыкли, равно гляди слышу, для лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной брус немножечко белеет, равным образом за него медленно-медленно выезжает громадный Градусовский нос, в духе крейсер «Аврора» ради Зимнего дворца. Я дотерпел, все еще целый что на витрине вылезет равно бельма появится, равно на правах засадил во данный отверстие своим кулачищем: бабамс!! Градусова словно бы волной смыло, всего лишь чем носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился некто по течению объединение лестнице, грубо помощью три пролета вскочил в уходим равным образом дунул дальше… И вместе с первого этажа донеслось предварительно меня, как бы дьявол заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя на пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равным образом надо, – ублаготвореннно хехекнул Будкин.

– А ми его исступленно вот досада стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, утомленно произнес Будкин. – Это олигодон слишком. Пускай твой Термометр вместе с фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость каким ветром занесло знаешь, который у него один, фара уж был прежде меня?

Будкин открыл рот, закрыл зевало да начал ожесточенно скрестись подо одеялом, что его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – нахмуренно поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – вместе с трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку да принялся скрести голову. – Ты ми рассказал для те рисунки, разве равно это… В общем, на тяжелый день аз многогрешный его случаем увидел возьми улице – помнишь, твоя милость ми его некогда показывал? – ну-ка и… вмочил. Предупредил: будешь уже выеживаться – инвалидом сделаю.

Служкин пискливо кивал головой, кивал равно нечаянно засмеялся:

– Не шибко, видать, возлюбленный тебя испужался, разве теперича снова…

Будкин мученически сморщился равно неожиданно также захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, нате каком уроке запрещается выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, всеобщий час. Они сыграли на шахматы, пообедали, опять-таки сыграли на шатранг равным образом совершенно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – в конечном счете предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин медленно мялся, однако Витька его уломал. Они оделись равным образом вышли изо дома. На улице сейчас стояли сумерки. Витька равным образом Будкин малограмотный идя пошагали для бане.

По дороге Витька заглянул получи стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули получи черный двор. Там стоял сараюшко со макулатурой равным образом инвентарем к субботников равным образом громоздились кучи металлолома. Витька направился для куче своего класса равно принялся со грохотом да скрежетом выволакивать оттудова железную бочку.

– Давай вернее у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили по правилам такую а бочку с кучи восьмого «Б», насадили ее сверху палку да понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас ежели зашубят, беспричинно по отношению ко всему убьют…

Будкин никак не ответил. Витька всё-таки думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – предисловий сказал Будкин, – а вишь около коммунизме вроде будет: в свой черед запрещено получи голых смотреть?

– При коммунизме психология хорош другая, – злобно ответил Витька. – Тебе да самому безграмотный захочется.

Будкин в свою очередь задумался.

Они дошли вплоть до бани равным образом направились ко крылу, во котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равно Будкин, осмотревшись, поставили дальше бочку и, помогая союзник другу, вскарабкались наверх.

Сквозь линза доносился рокот равным образом банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, однако на краске бог знает кто процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину стремлять первым. Будкин прилип для стеклу равным образом продолжаться замолчал.

– Оба!… – одновременно робко зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равным образом цепляясь вслед за жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, что-то без дальних слов преддверие ним распахнется мир, нерушимый захватывающих тайн. Но из-за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, да Витька нисколько отнюдь не понял.

И туточки целое иллюминатор одновременно вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно сверх ожидания открылось. Прямо сверху Витьку на клубах под лад вылезло чье-то ряшка – овальное, большое, красное, из длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела десница равно отвесила ему пощечину.

Витька невыгодный успел осознать, сколько делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, да после этого Витька плюнул ей на лицо.

Обрушив бочку, некто слетел потом из-за Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, доколе неграмотный заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – сотрясаясь ото удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он всего безотлагательно понял, ась? после девушка открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя да Таточка сделано спали, а Служкину поперек середыша отсиживать держи кухне не без; книжкой, равно возлюбленный решил испражниться во гости. Например, ко Ветке.

Дымя сигаретой, возлюбленный брел соответственно голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, можно подумать фруктовые деревья, унывно цвели середь сугробов. Вдали, из-за снежными тополями да крышами, вслед печными трубами, скворечниками равно лодками для сараях, сказочно белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо надо ними было в рабочем беспорядке исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, приёмом выпихал его возьми площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – мажорно зашептал он. – Выручи, гляди эдак надо!… – Он ладонью взволнованно отрезал себя голову.

– А на нежели дело?… – вяло поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, надлежит изо дому получи и распишись Нокс смыться!… Ты скажи, в чем дело? тебе Будкин звонил, что такое? его получай мосту ГАИ остановило да машину сверху стоянку отправило – надо, так чтобы моя особа приехал выручать! – Колесников выдал эту версию из ходу, видно, заготовил заранее.

– Да начинай тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, разве в качестве кого братана прошу, во вкусе простолюдин мужика!…

С кислой миной следом следовать ним Служкин вошел во прихожую. Ветка выглянула из кухни, увидела Служкина, завизжала да кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость со меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, безграмотный ори, профессия есть! Мне только лишь зачем Будкин звонил. Его держи мосту отделение остановила равным образом машину отняла. Он просит, чтоб Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут сделано вторые календарные день стоянки, – бурно сочинил Служкин. – А сие удваивание платы.

– А что такое? дьявол нам отнюдь не позвонил? – темно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, так точно отнюдь не пелена дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка равно минорно посмотрела нате Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – лакримозо ответил Колесников равно повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников серьёзно вздохнул. – А так симпатия рюмить будет…

– Ну, ладно, – минорно согласилась Ветка да пошла возьми кухню, так оттоль крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равно показал Служкину свернутый булыч вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равным образом показал ему плотный кровопийца вместе с оттопыренными большим пальцем равно мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, по отношению нежели речь! Служкин шаг за шагом раздевался, а Колесников на живую руку одевался.

– Ну, мы поехал! – крикнул дьявол во квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь вместе с Будкиным бабахаться – надо же ото меня передай, – сказал Служкин, да Колесников, шурупящий усмехнувшись, свысока похлопал его по части плечу.

Колесников выскочил из-за дверь, а Служкин направился во кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал относительно Будкина? – спросила она.

– А что, автор этих строк во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во заключительный месячишко Колесников уж каковой однова в домашних условиях никак не ночует. Самое подозрительное, в чем дело? у него всякий раз надежная отмазка имеется. Я литоринх подумывала, безграмотный завел ли некто себя любовницу? Девки знакомые говорили, ась? видели его не без; какой-то бабой…

– Может, подследственная? – флегматично предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А если бы равно любовница, сколько твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему в этом случае устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И сколько позже тарарама?

– Ну-у… возьму со него слово, что такое? чище далеко не повторится, равно в будущем ютиться будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А если бы повторится?

– Тогда разведусь. Только спервоначалу другого папу найду, хорошего да от квартирой. А доколе отыскивать буду, Колесникову всю бытье отравлю.

– Сурово… А следовать меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми суждение делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь пишущий эти строки до сей времени на женихи иначе говоря сделано нет.

– Конечно, пошла бы. Ты единица веселый, легкий, лишенный чего проблем.

– Чего а первоначально отнюдь не шла, от случая к случаю звал?

– Молодая была, дура.

– А без дальних слов бабушка да мудрая?

– А не долго думая невеста равным образом мудрая, – расстроенно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова неграмотный ради сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, ради возлюбленный его позвал? Колесников свалит, а твоя милость тутовник со мной держи целую Никта останешься, а? Ты получай такое способен.

Служкин крякнул.

– А в духе тебе чище нравится? – спросил он.

– Да контия не чета так, нежели симпатия бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, дозволительно изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему согласно морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью отнюдь не самое лучшее его. Тоже ему токосъемник приставила до самого второго этажа.

– Да никак не на томишко дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы но семя современные, свободные! Главное – невыгодный то, ась? изменяет, а по образу относится! Я вовеки людей безвыгодный смешиваю: Колесников – сие спокон века Колесников, твоя милость – ввек ты. А на него однако бабы одинаковы, всего только бы айда раздвигали! Для него сколько я, зачем какая-нибудь бланкетка – одно равным образом ведь же! Вся да разница, что-то автор этих строк даю постоянно равно бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг в то время тебе от ним таким жить?

– А что такое? делать-то? Вляпалась, вишь да сижу! Ты замуж безвыгодный берешь, а оставшиеся вничью далеко не вернее Колесникова.

– Уф, Ветка, ужели равным образом загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, почему разговаривать попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, ни аза никак не знает. Ты спать будешь?

– Господь не без; тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда ваш покорнейший слуга на ванну минут держи десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла плита да скрылась во ванной. Слышно было, как бы зашлепали за полу ее босые ноги, дальше зашипел душ. Служкин закурил, выключил на кухне сияние да подошел ко окну.

Отсюда заништяк был виден всё затон. Ярко прокомментированный прожекторами, возлюбленный лежал в центре тьмы на правах остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во остроумие анормально белого льда. Было изумительный во всем этом хоть сколько-нибудь космическое: все кушанье слепящего света на океане черноты равным образом вдалеке линия мелких звездочек – фонарей бери дамбе, – что отсроченный на сторону украинный протока спиральной галактики. Шум глава напоминал голос вселенского эфира.

Но гул умолк, янус ванной скрипнула, да Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – негромкий велела она. – Пойдем на комнату.

В комнате Служкин сел получи диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, невыгодный думал, малограмотный гадал… – пробормотал возлюбленный равно принялся влепить безе Ветку на губы.

Ветка поддавалась вместе с жаром равно энергией. Служкин расстегнул с высоты птичьего полета донизу пуговицы ее халата, положил руку нате ее жаркий живот, долго повел ладонью к верховью равным образом взял, в качестве кого грушу, тяжелую равным образом крупную лоно Ветки. И после этого кайфовый входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – на ушко крикнула Ветка, слетела со дивана равно вводные положения задорно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – чрез зубы, на волоске безвыгодный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел получи и распишись кухню, включил аристократия равным образом злобно обрушился нате табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равным образом Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то получай сто оборотов? – разгневанно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, что такое? ли?… Служкин ушел?

– Нет, для кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин молча вытащил сигарету равно закурил. Мягко топая на одних носках, Колесников прошел возьми кухню да поставил накануне Служкиным держи питание бутылку водки.

– Обломала симпатия меня, – тихомолком сказал Колесников. – Насовсем да навечно выгнала. Сейчас со горя вдребадан будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты ась? вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса долготно никак не было. Холодно ждать.

– На улице – несовершенство два…

– Минус двойка – жара, который ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин хныкать будет… – ничуть робко, в соответствии с инерции сказала Ветка.

– Да детородный орган из ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна бери цыпочках

Когда красная профессура ввалилась во кабинет, симпатия увидела Служкина, на пуховике да шапке сидящего вслед своим столом равным образом качающегося бери стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Витюха Сергеевич, новая язык паремия вести? – колко спросил Старков. – Может, нам из-за пивом сбегать?

– В учебнике какая предмет сего урока у нас обозначена?

– Основное действие нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое сердцевина поступок нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равно Безденежных да заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марианна Большакова.

– Вот да мы не без; тобой да пойдем без дальних разговоров получи и распишись экскурсию вглядываться затон.

Красная профессура взвыла с восторга.

– А допускается сумки со собой взять? – спросили девочки. – У нас текущий наука последний, автор сих строк после враз к себе пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – а если позволите ми слово…

– Даем, даем! – крикунья красная профессура.

– …дайте ми слово, что такое? далеко не будете бросаться в разные стороны равно будете бережливо вслушиваться то, аюшки? мы расскажу оборона каботаж возьми Каме.

После звонка, не присаживаясь возьми крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, наравне конюшня хуй заездом, в соответствии с головам.

– Так, два сделано сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей цепью они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники равно вышли получи лбище затона. День выдался нежизнерадостный – крайний дата февраля, конечный табель зимы. Снег кругом громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши пугающе насупились, свесив за углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – радостно спросила красная профессура.

– Вон для праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив неувядающий школьный клич: «Кто завершающий – оный дурак!» Но недалеко со скамейкой, оказывается, начиналась мирово укатанная горка, окрест которой валялись куски фанеры равным образом оргалита. Когда Служкин дошагал предварительно скамейки, некоторые люди изо пацанов ранее укатился от кручи, а накипь ловили визжащих девчонок равным образом в свою очередь спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные на осадки тетрадки равно учебники с своего пакета. Служкин раздраженно внедрился во суету поблизости горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, безвыездно ко мне! Веселиться после будем!

Но держи Служкина ноль без палочки никак не обратил внимания, как бы для шумящее почти ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Викторка Сергеич, скажите им, чтоб никак не толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем по части прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марианна Большакова равно укрылась вслед ним через Старкова, что несся объединение пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Мария вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Марианна спряталась вслед за капюшоном. Несколько обалдевший Служкин к концу ухватил Старкова из-за шиворот.

– А урок?! – раздраженно спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через побудь на месте для спине двоечника Безматерных возлюбленный сейчас летел вместе с горки. Служкин растерянно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А равно как а мореплавание бери Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся для скамейке, сел, закурил да стал взирать нате затон. И ещё грудь в грудь составленные во затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел в надменные, аристократические дворцы лайнеров, держи спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, в сходные не без; длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов равным образом барж, получай вокзалы дебаркадеров равно брандвахт, нате трущобы мелких катеров, получай новостройки земснарядов, получи и распишись башни буксиров-толкачей соответственно окраинам, сверху ухоженные пригороды «метеоров» да «ракет». Мачты вздымались наравне антенны, на правах фонарные столбы, а строп был кажется троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным бери скамейку присела Маша.

– А что, Викторка Сергеевич, – растерянно спросила она, – вас беда желательно разглашать оборона сие судоходство?

Служкин, неграмотный глядючи держи нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок с целью тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марина и, улыбаясь, поглядела ему во глаза. – Я а вижу, по образу вы самому хочется…

– Ну что-нибудь ж… – Служкин осторожно хмыкнул, откинулся обратно равно сладостно потянулся. – Ладно, слушай…

И симпатия начал рассказывать, потешно поглядывая бери Машу, а Марианна слушала, задумчиво улыбаясь, равным образом смотрела для затон, на котором начиналась весна. Здесь ранее пожелтел сало по-под берега, равно чрез него проступила вода, а посредь кораблей сурово потемнели тракторные дороги, наезженные после зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби для того винтов. Трюмы барж против всякого чаяния сильно освещались электросваркой. На толкачах заливисто скалывали корка не без; задранных буферов. И совершенно корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком копировать бери снегу схемы. Марианна слушала его некогда покаянно да не за страх рассматривала кривые чертежи в сугробе. Красная профессура веселилась у горки, отнюдь не замечая служкинских дерзаний, да когда-когда Служкин иссяк, обрадованно закричала:

– Витя Сергеевич, а дозволительно на дом идти? Время уже!…

Мария сидела задумчивая, молчаливая. Служкин в свою очередь помолчал, недоброжелательно изучая свою снеговую графику, затем встал да начал отвешивать пенделя сугроб, хороня ее.

– Идти-то допускается либо нет?… – невыгодный унималась профессура.

Служкин двинулся для девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул изо рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – автор называли сие – «кардонка». Вы поголовно занятие мочало чесали, а кататься получи кардонках этак равно малограмотный научились. Теперь смотрите: ваш покорнейший слуга показываю вы главный пилотаж. Одно выступление, равно только лишь на нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Витюся Сергеевич управление показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался да прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись бери лед, спирт растопырил цыпки равным образом ноги, в духе «кукурузник», равно вместе с криком: «Всем двойки после уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин вместе с трудом поднялся в ноги, оглянулся равно увидел, во вкусе на высоте одна после непохожий исчезают спины уходящих восвояси девятиклассников. Служкин начал исчерпывающе отряхиваться. Кромка берега опустела. И предисловий поверху донесся крик:

– Витюля Сергеевич, вас перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария да махала по-над головой его перчатками.

– Маша, неграмотный уходи! – нечаянно закричал Служкин.

Марианна опустила перчатки.

– Не уходи! – вновь крикнул Служкин.

– Я жду вас, Тора Сергеевич, – легко ответила Маша.

– Маша, нуте прогуляемся! – орал Служкин. – Как будто бы у нас свидание!… Я тебе сосну получи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин как крупа на голову развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав в среде старым дощатым пирсом равным образом ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался получай свободное пространство. Волоча ноги, спирт побрел отчаливайте ото берега за застругам. И не без; кручи Маше было видно, что полоска его взрытых следов, ломаясь, складывается получи и распишись плоскости затона на огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равно они пошагали по части широкой тропинке, соответственно самой верхотуре, равно рядом, внизу равно тогда в ширину – до самого свинцовых полос у горизонта – разлеталась равно гудела нереально-просторная полесье реки. Тонкие вертикали сосен на почтительном расстоянии особенно проницательно давали догнать смертный количество пространства, по мнению околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а человеки всегда так же ходят. Почему?

Мария молчала, далеко не отвечая.

– победитель Сергеевич, – в конечном счете спросила она, – а откуда родом ваш брат знаете совершенно сие относительно пароходы, что такое? ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся да пожал плечами. – Мы почитай бы во одном районе живем равным образом в качестве кого мнимый бы на разных мирах… Здесь у меня все прошло детство. Это в целях вам – тех, который приехал ютиться на новостройки, – «Речники» несущественный звук, затока видать заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а во всем сим подсолнечная начинался, а продолжался спирт – Камой… И посему Кама, залив – в целях меня как бы мандорла чего-то… Живем автор посредь континента, а после этого внезапно ощущаешь себя держи самом краю земли, можно представить получи каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве наша сестра ничто сего никак не понимали, так как-никак не то да неграмотный считали бы Каму главной улицей жизни. И на нашей жизни постоянно было связано из этой рекой, что на вашей жизни – вместе с автобусной остановкой… Я невыгодный досадно говорю?

Марина понуро улыбнулась равным образом промолчала. Они черепашьим ходом шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач подо высокими корабельными соснами.

– И вишь не без; детства у меня для рекам такое отношение, какое, наверное, вначале когда-то для иконам. В природе, ми кажется, повсеместно разлито чувство, только всего лишь во реках содержится мысль… Ты самоё безграмотный ощущаешь этого, Маш?

– Я немного видела рек, – ответила Маша. – Здесь ты да я живем всего лишь банан года, а сначала жили во городе, идеже безличный реки невыгодный было. Мама не без; папой каждое латона возили меня сверху море… Вот вас говорили относительно реки, да ваш покорнейший слуга вспомнила, сколько ми а именно вот так штука было быть свидетелем видимо-невидимо – столько воды, равно никуда отнюдь не течет…

Служкин целый век молчал.

– Одна с самых любимых моих рек – голубой нил Ледяная нате севере, – рассказал он. – Весной автор этих строк тама на туризм собираюсь со пацанами изо девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, с тем до этого времени кто-нибудь почувствовал сие – значение реки… «Бэшники» беспричинно душу ми разбередили своими сборами, что-то у меня насчет Ледяную хоть стишок сам по себе собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше за Ледяной шел сплав получай барках, везли со горных заводов всякую продукцию… И гляди настоящий вирш – наравне бы гомофония сплавщиков…

– Да ваш брат отнюдь не объясняйте, ваша сестра читайте, аз многогрешный пойму…

Служкин хоть изо орудия надо ухом стреляй вздохнул, огляделся сообразно сторонам равным образом начал:


Дальний путь. Серый ситничёк надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равным образом верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак вместе с Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет прибыток – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми из собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, что-то встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли в этом месте струги верно коломенки.
Старый дьявол тешил душу чертову.
Что а вы, судьи правда законники,
Нас, живых, записали на мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, малограмотный расставшись от веслами.
Но, сбежав изо постылой крепости,
Вновь получи и распишись сплав пишущий сии строки выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – несомненно братки постоянно выдюжит.
Ничего на мире безвыгодный кончается.
Проживем: вымочит – приближенно высушит.
Ветхий часовня получи угоре ветреном…
Рваный знак для валунной пристани…
И место вечного упокоения твердь предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отъезжать малограмотный хочется.
Навсегда распроститься – без затей ли?
Нам со тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марина задумчиво глядела себя подина ноги.

– Что такое – росстани? – в конце концов спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я отнюдь не знала, в чем дело? вам равным образом серьезные стихотворение пишете.

– Я неграмотный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему но неграмотный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, выводить – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – неграмотный донесешь Христу. Поэтому экой бы великой ни была литература, возлюбленная денно и нощно только лишь учила, же отроду безграмотный воспитывала. В медаль с жизни. Можешь передать эту дума Розе Борисовне.

– А быть нежели тогда она? – как бы инда обиделась Маша.

– Как рядом чем? Она но у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин да Мария подошли для старой сосне у самого обрыва.

– А чисто об эту пору посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом метель вынесли почву из-под сосны, равно симпатия стояла, приподнявшись в мощных, узловатых корнях. Одни истоки перпендикулярно ввинчивались во землю, а другие, извиваясь, как бы змеиные растительность Горгоны, полукольцом торчали во пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь держи корточки, в надежде заметить получше. – Это да лакомиться ваша пич-пайн нате цыпочках? А пишущий эти строки столько разок была там, внизу, получи пляже, равным образом в жизнь не отнюдь не замечала!…

Служкин подошел ко сосне равно похлопал ее согласно стволу.

– Давай обойдем ее не без; пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему равным образом заглянула вниз.

– А безграмотный опасно? – простосердечно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, что я.

Он обнял сосну, прижался ко ней грудью равным образом животом равным образом по мнению корням засеменил окрест ствола. Марина засмеялась, в свою очередь обняла туловище равно бестрепетно стала перетаптываться в области корням за вслед за Служкиным, смотря на уступ вследствие плечо.

Служкин остановился получай полпути, да Маша, дойдя прежде него, в свою очередь замерла. Они стояли надо пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, равно Марина обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, равно как сосенка незначительно поскрипывает, равным образом пискляво надо головами мягко покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина неуступчиво смотрела бог весть куда вниз, черт знает куда куда макар телят малограмотный гонял до нечувствительный Каме. На висках ее равно бери розовых через мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Витюха Сергеевич, – под нос сказала Маша, – ты да я со вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта на детском садике устраивали представление на целомудренность Восьмого марта. Служкин пришел сам соответственно себе – Надя далеко не смогла.

Небольшой трапезная получай втором этаже садика был поуже заполнен бабками равным образом мамами на шубах. Поскольку мест никак не хватало, детоводительница отправила Служкина, что единственного пришедшего получай мороз папу, из-за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, в духе пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, ради ссечь ею зрительскую доза зала. Он первым уселся получи эту скамейку да оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки промежду тех, кому далеко не по головке невыгодный погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась после кучно заставленные круг равным образом села близко со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, из прошедшим денно рождения.

– Ты хоть помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но однако записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская в закорки шаль.

– Да приблизительно себе. Как обычно. Горе со щами, благоденствие из прыщами.

– Ты олигодон расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно если бы учесть, зачем нечего. Вроде дешевка одна, а слыхать равно лопатой далеко не перекидаешь. Ногу чисто сломал.

– Поэтому тебя протяжно малограмотный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, правда постеснялась, ужасно симпатия у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя на залец табунок детишек да выстраивая их. – И неоцененный папа, – добавила она, посмотрев нате Служкина.

Женщины во зале в одном строю засмеялись.

– Это выше- папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мальцы приготовили вас дебют равным образом подарки!

– Й-и!… – вслед за форхэнд взвизгнула, равно как лошадь, музруководительница так, сколько Служкин вздрогнул, равным образом ударила до клавишам.

Детишки равным образом фребеличка несогласованно запели. Точнее, поначалу запела воспитательница, дальше начали нерешительно присоединяться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, всего только во углу какая-то знахарка бубнила: «Раньше спецмолоко было двадцать семь копеек, пшеничный хлеб белая головка – восемнадцать, сайка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети вместе усердно читали стихи, звонче всех из выражением крикунья воспитательница. Потом строфы стали заглядывать поодиночке: кто именно гулко тараторил, который темно мычал. Воспитательница шепотком сверху цельный зала подсказывала фразы забывчивым. Андрюша рассказал свое рубаи смотря на пол, только что такое? не беззвучно. Лена покаянно пожаловалась Служкину:

– Он под своей смоковницей важнецки читал, а получи и распишись людях стесняется…

Тата равно как через силу слышно тоненько прочла:


Весенний неприсутственный светозарный пришел ноне ко нам,
И выразительно светит солнышко интересах наших добрых мам.

В стихах тоже упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равно прочее, в чем дело? выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость неграмотный знаешь насчет двенадцатое число? – втихую спросила Лена.

– А почто было двенадцатого? Драка либо — либо революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин продолжительно молчал, глядя, в духе комично танцуют мелюзга около барабанные аккорды изношенного фортепиано – парами, из приседаниями, уперев шуршики во бока.

– Нет, моя персона безвыгодный знал, – сказал Служкин. – Я не насчет частностей ее позднее школы далеко не видел… Чем симпатия занималась в пенсии?…

– Летом держи даче копалась, получи рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А ваш покорный слуга ко ней даже если во регулы безграмотный ходил… Слышал, что такое? наши собирались, а безвыгодный пошел… Виноват аз многогрешный под ней…

– Да совершенно автор сих строк виноваты, – заметила Лена. – Чего контия там…


…Дверь открылась, равным образом трезвон оборвались, в точности выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было на красных пятнах. Ничего далеко не говоря, возлюбленная села вслед стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер подобный льву Ильич Брежнев.

В прыщики у Витьки точно бы вещь бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И мгновенно зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, безграмотный поддерживаемая ничем, во классе стояла тишина.

Чекушка достала шаль равно кончиком прикоснулась ко уголку глаза. Вздох прошел соответственно рядам.

– Уроков никак не будет, – тихонько сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равно марш домой. В одиннадцать склифосовский митинг. Приходите на парадной форме.

Никто малограмотный пошевелился. Только сызнова при помощи один момент глуховатый Сметанин еле слышно спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, что-то стряслось, да старание разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь припрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем на руке Витька во числе последних вышел на коридор. Из всех классов для раздевалкам валили школьники. Витька встал ко окну равным образом безмолвно глядел, как бы старшеклассники да младшеклассники неприветливо да одинаково обескураженно проходят по-под портретов правительства бери стене. К самому первому, пододвинув стремянку, из молотком равным образом черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах дьявол держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя не без; журналами да сумками.

И тогда Витьке стало быть страшно. Тут некто неосознаваемо почувствовал, по образу черная пустота, разъедая, растекается надо страной равным образом всегда зло, который заранее было прочно сковано равно связано, освободилось равным образом об эту пору только лишь выжидает.

Отправляться до дому ему малограмотный хотелось. Неуютно было на флэту одному из подобный тревогой во душе. Минут червон некто сидел сверху подоконнике, болтая ногами равно размышляя в рассуждении жизни. Потом возлюбленный увидел, в чем дело? по мнению пустому коридору так тому и быть Чекушка, равно спрыгнул, где-то равно как мотать срок бери подоконниках безграмотный разрешалось.

Чекушка отперла дверка кабинета, увидела Витьку да позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял сумка да поплелся ко ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел на кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку в стол, поправила блажь равным образом присела получи краешек парты. При неофициальных разговорах симпатия спокон века садилась возьми парту.

– Почему восвояси отнюдь не идешь? – поинтересовалась она. – Родители снова во командировке?

– Ну, – нечаянно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, если весь семя должны взяться вместе, твоя милость остался вне самых близких людей… Ну, ничего, во всяком случае друзья, наверное, помогают?

– Ну, – смутно согласился Витька.

Чекушка отвернулась для окну.

– Смотри, пусть даже ненастная какая… Все-таки далеко не азбучная истина смертный умер. А сверху на седьмом месте ноября, помнишь, какое соль было? Он если на то пошло уж до чертиков болезненный нате трибуне стоял… – Она сызнова вздохнула. – Не хочется, Витя, дай тебе равно ваша молодость начиналась из тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы не без; ребятами с «творческой группы» решили принять вечор памяти по части Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, да Витьку кольнула ревность, сколько его с «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали равным образом решили, ась? не к чему тебе кроме конъюнктура сидеть. – Чекушка улыбнулась, равным образом Витька в свою очередь беспрекословно скривился. – Возвращайся-ка твоя милость для нам. Сейчас малограмотный момент ради мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему выходит приятно, в чем дело? его безденежье ощущается приближенно остро.

– У тебя тогда принимать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна громыхать траурная музыка. Вот моя особа взяла до некоторой степени пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость в родных местах посмотри, послушай, что-то лучше, равно перепиши получай пленку какой-то марш. Он равным образом достаточно греметь возьми нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись из Чекушкой, Витька чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел во спортзал. На момент разнообразных митингов да линеек бобслейный комната превращался на актовый. Сейчас спирт был до данный поры пуст. Витька завернул во раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков изо «бэ»-класса, Забуга, ботан Сметанин, вновь кто-то, кого Витька никак не разглядел. Но самое главное, тута был равным образом наилучший Витькин побратим – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи чудный равным образом вследствие чего куда застенчивый.

– Витус, твоя милость теперь на дому будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь сдуть «АББу»? Мне батюшка привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, если сказали, ась? Набережные Челны умер, бабы беспричинно выли нате уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас в свою очередь Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы всегда равняется спешно умер, – произнес Забуга. – Он ранее говорил-то фигово, в качестве кого унитаз.

– За него безвыездно частный фокусник говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, некто умер-то вчера…

– Всем лишь сказали, что такое? вчера, а для самом деле число дней сейчас прошло.

– Ага, отлично дней, симпатия бы ранее сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, по образу умер, изо него разом мумию сделали, по образу с Ленина, ради во Мавзолей положить. А попозже передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят поблизости Кремлевской стены. Только Сталина сперва во Мавзолей положили.

– Интересно, камо до сей времени медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или на могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там наравне похоронят, вследствие порядком дней постоянно тайком достают равно сверху секретном правительственном попово гумно закапывают. Ночью после этого танки дежурят, чтоб миздрюшка невыгодный увидел. У меня братуха рассказывал, некто тама служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, кабы хорошенького понемножку помилование, – сообщил Тухлый.

– Только возле Брежневе построение навели, совершенно равным образом развалится.

– Да какой-либо порядок… У меня батя говорит, в чем дело? постоянно пьют.

– Брежнев-то своевольно ни аза равно неграмотный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да полоз поболее твоего. Посмотрел бы я, как бы твоя милость безотлагательно бы во Америке нате заводе работал. Да твоя милость бы немного погодя не насчет частностей негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу нате погребальный обряд заатлантический глава приезжает. К Ленину равно так невыгодный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот равным образом подумаешь. К тебе-то получи могилу ни одна собака безвыгодный придет, только лишь мы приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку равно кинул во спорщиков, воеже никак не подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если из-за отлично секунд малограмотный передашь, вечная чухня будешь!

Дверь на раздевалку вновь открылась, равным образом вошел Вовка Колесников изо десятого «А». Вместе от Леночкой Анфимовой некто состоял на звене барабанщиков равным образом в ту же минуту был во парадной форме – на отутюженных брюках, во белой нейлоновой рубашке вместе с комсомольским значком да на пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка теперь начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на углубление равно подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились повдоль стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равно шведские лестницы. На окнах через сквозняка на полутонах позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равно расплетались изогнутые абрис волейбольной разметки. Там, идеже для стене красовалась щит интересах метания мячиков изо разноцветных концентрических кругов, висел образ Брежнева.

Витька, во вкусе всегда, пробился во главный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под капля в каплю Брежнева изо пионерской комнаты ранее принесли специальную скамейку из дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя равно сектор Тамбова.

– Ребята!

Раньше сектор завсегда говорила «Товарищи!». Но однова в линейке во тишине в дальнейшем сего плетение словес Витька сверх меры звучно пробурчал: «Тамбовский волк-волчище тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали в педсовет. Тамбова во дальнейшем сменила «товарищей» получи и распишись «ребят», а старшеклассники начали приветствовать не без; Витькой.

– Советское правительство, – как черепаха говорила директриса, кажется получи и распишись диктанте, – коммунистическая отряд равно вполне совковый народность понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный сбор объявляю открытым.

– К выносу знамени, – серебристо отчеканила директор совета дружины, симпатия но старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся вслед привилегия волочить кличка Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение в знамя!

Гремел вращающийся марш, равно на залец внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, рукоять держал Колесников – днесь требовательный да недоступный. Впереди равно кзади него, подняв растопырки во пионерском салюте, шагали Лена Анфимова да Люба Артемова. Руки их были во белых перчатках, бежим – во белых чулках, на волосах – белые банты, а сквозь плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, равно как приближается Леночка, на правах симпатия подмывает носок, во вкусе для ней разлетается короткая юбка, на правах насквозь рубашку просвечивает лифчик, на правах во отблеске тяжелого знаменного бархата физиомордия ее становится нежно-розовым да красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная категория объединение периметру обошла трапезная да заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В примета памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны вновь затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь до самого самого пола. Некоторое промежуток времени длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – вновь выступила директриса. – Вся наша местность замерла через горя. Ушел с жизни известный человек. Со всех сторон Советского Союза на Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой по прошествии митинга дьявол возвращался со Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно ото тяжелых туч по-над городом. То да обязанности изо окон доносилась траурная музыка. Она а играла сообразно трансляции в заводе, долетая накануне слуха неровными волнами.

– Не знаешь, закачаешься сколь согласно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, вкруг себя взирать очами будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое факт ведь, – сказал он. – Даже директор пиндосный приезжает…

– Интересно, на долгий срок ли?… – сразу задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока возлюбленный здесь, они атомную войну-то далеко не начнут… – на полутонах сказал Будкин.

Расставшись вместе с Будкиным у подъезда, Витька поднялся ко себе. Школьную форму симпатия расстелил для родительской кровати – в такой мере некто делал всегда, рано или поздно отец с матерью были на командировке.

На душе было адски тоскливо. За окном тянулся бесхарактерный день. Витька перебрал пластинки – нет, охватывать электрофон равным образом неграмотный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиопередача играла музыка.

Он сделай так для книжному шкафу равно остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений симпатия находил нечеловечески скучными. На прочих корешках дьявол задерживался, только отвергал их единолично вслед другим. Наконец, отодвинув стекло, возлюбленный достал книжку на блестящей обложке, лег возьми пол, положив ее накануне собой, да стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее до самого половины пятого, а для пяти собрался равно уходи во школу.

В Чекушкином кабинете уж толпились одноклассники. Витька на волоске вошел, одновременно но был подозван ко учительскому столу да получил головомойка после то, что-то до сейте поры безграмотный переписал получай шарманка траурные марши. Впрочем, резво его протест отступила в другой план. Витька сел получи заднюю парту – сейчас далеко не изгой, только до сей времени равно далеко не равноправный пипка «творческой группы», даже если какие вслед за тем могут бытовать права, Витька безграмотный знал, – да проба началась. Витька молчал равным образом наблюдал. Ему отчего-то безвыездно следственно очень интересно.

Чекушка громоздилась следовать соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел держи страдания своих одноклассников, же сочувствия далеко не испытывал. Одноклассники читали тексты – кто именно покамест объединение бумажке, кто такой еще наизусть, сбивались, краснели, повторяли треп до нескольку разок вместе с разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились да злились. Чекушка также злилась: так молчала, в душе кипя возле виде такого надругательства по-над ее сценарием, так ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равно швыряя бери верстак искусанную ручку, так махала рукой да говорила – словно бы бы самоё себя – зачем никуда неграмотный годится, а в таком случае успокаивалась равно смотрела безо замечаний.


Витька врасплох почувствовал приток симпатии для Чекушке. Она для глазах у всех творила, созидала новое, воплощала на век особый талант, а копия у нее был до боли неподатлив – Витька сие пять знал. В действиях Чекушки симпатия снег нате голову ощутил правоту, а во реакции своих одноклассников – привычную лень, реакционность да глупость.

Витька размышлял о во всех отношениях этом, на срок шел вместе с репетиции домой. Но мало-помалу ноябрьский вихрь равно осенняя прохладца вынесли изо его головы однако умные мысли.

Дома Витька засел вслед мафон записывать траурные марши. Это отчего-то отняло будет целый ряд времени. Витьке сделано порядком наскучили заунывные завывания, равным образом тутовник на месячные пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» равно «Чингисхан», – сказал он, вешая в крючья куртку.

Витька обрадовался да наедине вместе с Будкиным от новым рвением уселся из-за магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, что такое? его черепа привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли ваш брат чокнулись получи и распишись сих джинсах? – уничтожающе пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – шатко пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И малограмотный зыко ни фига. Штаны равно штаны.

– Это у нас штаны, а на Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равным образом наши чикчиры носил, разве бы они нормальные были. А где-то – мамонька заставляет американские. Что я, родину продам, даже если их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого безвыгодный заставляли таскать американские штаны. – Они нас покупают ради сии тряпки, ага равно все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот коли бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало сиречь шантажировало, беспричинно пишущий эти строки вернее бы у нас во тюрьму сел, а невыгодный сдался бы, вишь так.

Будкин, видно, огорчился после домашние новые джинсы, а может, равно ради родину. Он безгласно досидел, нонче Витька записал себя «Маны-маны», а в дальнейшем ушел. Витьке следственно неловко, в чем дело? симпатия акции друга, который-нибудь весь в равной степени невыгодный был не во гнев будет сказано во том, что-то маменька купила ему вражескую одежку.

На ближайший с утра до ночи Витька никак не успел проснуться, по образу вспомнил, зачем ему приходится во школу, да притом для девяти. Усилием воли симпатия вытолкнул себя изо сна равным образом схватил хронофор – было минус четверти одиннадцать.

С яро стучащим сердцем симпатия заметался до квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались положительно далеко не там, идеже дьявол их оставлял. Сунув во ширма кассету вместе с траурными маршами, Витька вылетел получай лестницу, захлопнул янус равно скатился вниз.

Он проспал неграмотный только лишь генеральную репетицию, только равным образом всю уборку зала. При одной мысли насчёт Чекушке единица его замирала равно леденела. Он домчался поперед школы, наверное, ни разу безграмотный переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился ко дверям. Едва возлюбленный вошел, моментально увидел Чекушку, стоявшую недалеко из директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, неграмотный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, же беспокойно румянилось. Чекушка вмиг заметила Витьку. Секунду симпатия сверх всех голов смотрела держи него, равно Витька насилу-насилу безвыгодный затлел. Но позже Чекушка отвернулась, кажется более малограмотный желала видать такого склада гадости.

Витька знал, который до этих пор чрез отлично секунд Чекушка заново уставится сверху него да изумительный взоре ее склифосовский читаться, сколько про нужного обстоятельства возлюбленная согласна получай дружба хоть вместе с дерьмом, подобным Служкину, равно чувствам своим воли далеко не даст. И на срок длились сии число секунд форы, Витька успел затолкать кого-то изо сидевших до ним получи и распишись скамейках, втиснулся посередь ними да утонул во ребячьем море, скрывшись с полина зрения Чекушки. Пригнувшись, некто достал кассету, сунул ее кому-то впереди равно сказал:

– Передай Чекушке, пусть себя на здоровье ставит, во вкусе стоит, вторая сторона.

Кассета пошла сообразно рядам. Витька слышал, во вкусе повторяют его слова, равным образом в конце концов увидел, что кассету протягивают на растопырки Чекушке.

Тут Тамбова вышла получи сцену да сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти до срока ушедшего с нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим в сцену!…

Она зааплодировала, да круглый комната захлопал.

Витька расслабился. Он сделано знал, что-то короче дальше, равно сие его далеко не особенно интересовало. Размышляя, что бы приврать Чекушке насчет свое опоздание, дьявол глядел возьми Леночку Анфимову равно на лету следил ради ходом действия.

Вот заявление для зрителям, видишь стихотворение, начинают для биографию Брежнева, опять-таки стихи, вновь биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, усилие на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, руководительница наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела ради столиком из магнитофоном целиком неподвижно. Она наблюдала ради выступающими, синхронно контролируя равным образом являя собой образец внимания. Витька целиком и полностью отвлекся, равным образом его одернули, в отдельных случаях Леночка Анфимова равно Петров начали говорить:

– Смерть – необходимо следующий сумма жизни человека, что всю энергию отдал делу народа.

– Но, опричь смерти, пока что равно награда тех, во чьих сердцах спирт остался обитать навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас от вами, ребята.

– Почтим воспоминания Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равным образом затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая бревис вновь токмо вылетела, равно Чекушка до этих пор всего-навсего оправляла сверху заду платье, собираясь воздеть шуршалки по части швам, наравне Витька однако понял. Вместо траурного марша, из самой середины, из самого крамольного места динамики вынесли в всё трапезная свист, звон, пульс равным образом «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равным образом побежал ко выходу. Спросонья дьявол перепутал кассеты, же принести покаяние было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница паки построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вас подарки, которые они самочки смастерили!

Другая детоводица амором раздала дети аппликации, читая фамилии авторов сверху обратной стороне картонок.

– Ну, что-что но вас стоите? – подзадорила симпатия детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались от места да кинулись чрез зал. Мамы получи и распишись задних рядах привстали, протягивая шуршики по-над плечами сидевших. Тата равно как помчалась для папе, хотя на толпе ее толкнули, равно симпатия шлепнулась бери пол. Чья-то ножища наступила бери ее аппликацию. Тата суматошливо подняла разорванную картонку равно заревела.

Служкин подбежал для ней, обнял равным образом унес для скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну что-нибудь ты, аюшки? ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее объединение спинке да расправляя мятый картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку ужас обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, наш брат вместе с тобой ноне новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула детоводица во разговаривающий зал. – Ведите детей на группу, теперь у них склифосовский перекурка равным образом безглагольный час!

В раздевалке своей группы Тата – из опухшими глазами да красным носом – стащила вместе с себя праздничное платьишко равным образом сказала:

– Папа, положим вслед мной настоящее Надя придет…

– Мы совместно придем, – пообещал Служкин. – И сверху санках восвояси поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел получай крылечко да закурил, поджидая Лену. Лена появилась далеко не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они с расстановкой шагом марш ко воротам садика.

– А у Чекасиной возьми похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, только ась? не все. Поживают нормально… Девчонки наши приблизительно совершенно замужем, за исключением Наташи равно Алки, у всех дети, у кого даже если двое. Про мальчишек далеко не знаю: на перчатках были, неграмотный видно, кто такой со кольцами, а допытывать ваш покорный слуга постеснялась. Знаю, Васильев да Соколов женились, а Петров хоть расплодиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка во милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, необъятный венец привез, аппаратура достал…

– А Фундамент быль нате Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский получай Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее равно как отнюдь не было.

– То-то симпатия ми околесица безграмотный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, же безотлагательно вдругорядь навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, на белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, вроде крупка хлещет за стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самочки как? – напоследок поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – прямо-таки ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор самую малость со Нового годы встать невыгодный может, весь поддатый вследствие день… Мужу беспристрастный месячишко зарплату отнюдь не платят, обещают весь послать на бесконечный каникулы вне содержания. Он пусть даже получи табель рождения ми синь порох никак не подарил – денег нет. Только получи зарплату свекрови равным образом живем… Андрюшу вишь забрала, благодаря тому что что такое? нонче во садике детьми подарки определять будут, а аз многогрешный следовать него далеко не заплатила. Вот равно увожу, с целью невыгодный видел, безвыгодный ревел…

Служкин сильно затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, ещё беременная, – против всякого чаяния не без; веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы вместе с мужем до сей времени непропорционально решили рожать третьего. Мне единаче мальчика хочется…

Служкин весь в одинаковой степени молчал, как черепаха равно всеобъемлюще шествуя рядышком от Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равно халтурно перевела болтание получай другую тему:

– Весны ахти хочется, надоели сии морозы… В погода однова одновременно расслабились, а тута вновь стужа… Ладно уж, капелька предварительно весны остается, это, наверное, последние холода, равным образом зимка пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь решетка – безвыгодный готовься ко войне

У Служкина был незначащий урок, равным образом некто проверял листочки не без; самостоятельной «вэ»-класса. Служкину загорелось требовались оценки, с целью послать ко всем чертям четвертные, отчего некто далеко не углублялся на сущность предмета, а действовал больше экономично – в области вдохновению. Он смотрел фамилию и, невыгодный читая, за единый вздох ставил оценку. И таково ясно, который а заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, безграмотный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже вместе с минусом.

Закончив не без; листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился независимый забором дворик посреди стеной школы, корпусом спортзала равно теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда бери переменах бегали шмалить старшеклассники.

Мат равно гомон привлекли заинтересованность Служкина, равно дьявол высунулся изо окна. Оказывается, вот дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, взъершенный Овечкин. За отворот пиджака его держал высох да превысокий Цыря – Цыренщиков, во всех отношениях известная местная шпана, бегло перерастающая на уголовника. Цырю подзуживал плотный кретин Бизя-Колобок, его избранный друг. Вокруг толпились преимущественно прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равным образом Безденежных держали подо грабли равно как красного равным образом взъерошенного Чебыкина, малограмотный подпуская его для Цыре.

Цыря, несколько объяснив, нечаянно ткнул Овечкина кулаком во скулу. Овечкин отлетел да сел во снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил для себя равно вновь дал ему согласно скуле. Овечкин ещё отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в кругу безматерныхом да безденежныхом.

Служкин выкинул хабчик да твердо забросил ногу получи и распишись подоконник. Из окна возлюбленный сподручно спрыгнул возьми заснеженную крышу теплого перехода, а от нее – закачаешься дворик. Однако шлепанцы его скользнули в области валявшейся столешнице сломанной парты, равно некто шлепнулся раком для какие-то железяки. Кто-то с толпы кругом Цыри оглянулся, хотя Служкин еще вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю ради плечо равным образом развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равно хлопнул его объединение зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че вслед фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая ко Служкину, да Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся равно отвесил Безденежных эдакий пинок, с которого тот, выпятив пузо, пробежал серия шагов. Безматерных осторожно отцепился ото Чебыкина сам.

– Ты который этакий воще?… – печально спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тутовник один!…

Служкин весьма стукнул ладонью на лоб, равным образом Бизя сызнова улетел во сугроб, через силу безграмотный выронив глаза.

– Ну-ка дернули безвыездно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин получи двоечников равным образом топнул ногой.

Двоечники начали тихонько тикать на прорез средь забором да школой.

– Цыря, вмочи ему! – угрожающе орал с сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, нахмуренно поглядел получи и распишись Служкина, сплюнул да чтоб пишущий эти строки тебя не видел ко забору. Уже сидя получи заборе верхом, возлюбленный пообещал:

– Ладно, Овца, аз многогрешный тебя единаче выловлю.

Служкин шагнул ко барахтающемуся на сугробе Бизе да вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился сквозь огорожа вдогон после Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал для скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – безысходно сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Викта Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми изо министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Викта Сергеевич, техасы порвались, – сказал Овечкин, отнюдь не отрывая снежка через щеки.

Служкин вздрогнул, вроде ужаленный, равным образом скороговоркой заглянул вследствие плечо в свой зад. На заду, вроде хвост, висел чека материи, выдранный, от случая к случаю Служкин, поскользнувшись, упал раком держи железяки. В прорехе вероломно белела подкладка.

– У меня но до этих пор во «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь придвинуть ластовица нате место. – Как а моя персона его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны признать недействительным урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря возьми Служкина, некоторый прикрывал гузно рукой.

– И который пишущий эти строки ей скажу? Что штаны распластал? Да возлюбленная возьми меня во судилище подаст из-за подавленность личности!

– Тогда придется просиживать поголовно урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин да расслабленно начал материться слабо круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно вроде автор на кабинетик попаду? С голым раком при помощи всю школу просверкаю?

– В интервал потребно лезть, – ес умозаключение Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама никак не забраться…

– Давайте, Викторка Сергеевич, ваш покорнейший слуга вас изо окна руку подам, а ваш брат Овчину в спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин от ключом ото кабинета убежал, а Служкин со Овечкиным полезли получи и распишись крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая вид Чебыкина.

– Атас, Витюля Сергеевич! – против всякого чаяния крикнул Чебыкин. – Вон со временем Розка Борисовна идет!

Служкин оглянулся равно увидел возьми школьной дорожке Угрозу.

И тогда грянул звонок не без; урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему нате закорки равным образом рыбкой нырнул во окно, идеже на него вцепился Чебыкин. Вдвоем они вместе с грохотом повалились бери пол, уронив стуло равным образом поучающий стол.

Служкин в тот же миг вскочил равным образом выглянул с окна. Угроза, раскрыв рот, стояла промежду волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает симпатия изо меня нонче банановое пюре, точно…

– А ваш брат объясните ей целое честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным ладно взяться только лишь потому, зачем верят, нет-нет да и врешь.

Весь занятие на девятом «А» Служкин сидел вслед за своим столом в качестве кого гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин наскороту выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной спирт был способным сидеть, безграмотный вызывая подозрений. Однако средь урока раздался бряканье во дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, автор этих строк занят…

Но шелковица Старкова тоном отодвинули из дороги, равно на состав вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Витя Сергеевич, ваш покорный слуга вы прошу прошагать ко ми лично сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Розка Борисовна, ваш покорнейший слуга не откладывая провожу контрольную работу после мера равно невыгодный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем отнюдь не меньше аз многогрешный повторяю свою просьбу.

– А аз многогрешный повторяю, зачем без дальних слов далеко не могу отлучиться, – на отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам малограмотный перемешивать ми проводить урок.

Девятый «А» изменился во лице.

Угроза покачнулась, же выстояла. Она развернулась, вышла да грохнула дверью. Профессура подпрыгнула ради партами. Служкин успел найти дестабилизированный соображение Маши Большаковой равно в тот же миг уткнулся на разоблаченный отличный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока до смерти сраженная красная профессура малограмотный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, вроде от похорон, вышли изо кабинета. Служкин участок пуховик, прикрывающий позорную пробоину, да бежал из полина сражения домой, безграмотный заглянув для завучам равным образом хоть прошмыгнув мимо их двери в цыпочках.

На последующий число Розка Борисовна безграмотный ответила получи и распишись служкинское «здрасте». И держи иной число тоже. А после Служкин да самоуправно невыгодный стал здороваться. Близились каникулы, равным образом не грех было надеяться, что-то позже них двойственность забудется самовластно собою. Оставалось всего-навсего узнать на собственном опыте окончательный педсовет ради третью четверть, прогулять что было опаснее, нежели порешить Розу Борисовну.

Служкин явился в педсовет, кропотливо теряясь во толпе учителей, сел во сторонке сверху самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, вместе с перебранками. И учителя, да роза Борисовна распалились. Наконец тост дошла накануне учителей-предметников.

– География! – во последнюю караван объявила Розуля Борисовна равно стала демонстративно целую вечность наталкиваться на папке служкинский отчет.

– Вызывает растерянность расчленение оценок по мнению географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе под у всех пятерки, на «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем ваша сестра сие объясните, Виктуся Сергеевич? Конечно, сии классы я составляли с против равных согласно силам учеников, да однако отнюдь не может быть, ради во «а» дюжинный оценка был фошка да семь, а во «вэ» – три равно один!

– Что заработали, так да получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – основания она, – складывается впечатление, что-нибудь деяние тута далеко не на знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, так поглощать на сплетня самого Виктора Сергеевича. Насколько ваш покорнейший слуга знаю, педагогические ухватки Виктора Сергеевича изрядно далеки через традиционных. К песням, которые дьявол исполнял получай уроках на первой четверти… – туточки усмешка прокатился сообразно учителям, – во третьей добавляются пока что равным образом массовые прогулы, инициируемые учителем, катания не без; горок чем экскурсий, на которых победитель Сергеевич участвует вровень от учениками, равным образом многое другое. Сама мы на собственном опыте видела Виктора Сергеевича, совместно от учеником влезающим из улицы во окошечко своего кабинета нате втором этаже, а держи мое подковырка возлюбленный на присутствии токмо класса отреагировал не без; таким пренебрежением, которое граничит не без; хамством…

Угроза раскатывала Служкина во блинчик до сей времени не без; пятнадцать минут часа.

– Итак, Витя Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая квадрант про вам становится решающей. В сие минута наша сестра формируем педколлектив в целях работы во следующем году, равно моя персона невыгодный исключаю, зачем свой труппа отнесется для вашей попытке захватить во нем площадь безграмотный беда одобрительно. Впрочем, однако зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет равным образом закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели ради партой, нет-нет да и весь учителя начали со облегчением выясняться равно стяжать лавры стульями. Служкин безграмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила да иронически сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, несомненно позднее страдал.

– И сие весь твои комментарии?

– У париев перевелся комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, да один раз заявилась Ветка.

– Блин!… – покамест во прихожей основы перебраниваться она, стаскивая сапоги. – Замерзла наравне выжлец во этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а ведь околею!…

Служкин сделай так назначать чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель для подходе, Кама равным образом ведь вскрылась, а собачий холод собачая! Когда но зимка закончится? В лужу уже вляпалась поперед колен!…

Она прошлепала мокрыми носками получи кухню, плюхнулась нате табуретку равным образом неблагопристойно задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам до этого времени греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да зачем там!… – махнула рукой Ветка да от одна нога тут принялась оглашать насчет какого-то Коромыслова, каковой ей проходу невыгодный дает.

– Ты, старуха дура, заколебала уже, – вместе с досадой сказал Служкин. – Сама-то ась? творишь? А до сейте поры для Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тогда девки знакомые описали ту бабу, от которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, с целью девкам показать…

– Иди твоя милость в фиг! – обозлился Служкин. – Еще ваш покорный слуга отнюдь не участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, до сей времени снова любишь ее? – ясно спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А ась? вслед за тем Колесников говорит насчет Руневу?

– Говорит, что-нибудь твоя милость ее любишь равно того отнюдь не стал бы от ней ни аза иметь, ибо зачем тебя уважает.

Служкин издал губами неблагопристойный бряцание да начал разливать чай.

– Он сейчас-то ранее никак не шляется по мнению ночам, – рассказала Ветка. – Сразу потом работы домой, как бы да раньше. – Она помолчала равно врасплох не без; чувством добавила: – Жаль, никак не успела кстати его застукать, а в таком случае неуклонно кайфовый сне видела, на правах салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно малограмотный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта шелковица поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней невыгодный тянет. Тянет ко другой породы девице, училке изо моей школы, а пробывать постоянно так же хотел бы вместе с Надей. И живу вместе с Надей, а ближе тебя кто в отсутствии никого… Никакой точки опоры на жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже а островок Буян? Мечусь на заколдованном круге, а прекратить его нечем.

– Тебе нравится пробывать от Надей? – изумилась Ветка. – Ну никак не знала!… Или твоя милость со диванчика наоборот бери кроватку переехал?

– Не переехал… Так или на этом дело? У вы у всех об одном лишь мысли… Молитвы у сидальница об том, сколько подалее пупа…

– Ну, однова твоя милость голодный, может, о ту пору подкрепимся, а? – Ветка петляво подмигнула. – На кроватке. Или для диванчике.

– Надо было тебе держи время вперед приходить, – нелюдимо ответил Служкин. – Сейчас еще Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная получи и распишись тебя окрысилась за мои дня рождения. Она думает, зачем мы у тебя ночевал. Боюсь, из рук вон плохо тебе будет, коли симпатия тебя в этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел получай нее недоверчиво.

– И что ни говори симпатия у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее знаешь всего снаружи: во гостях или — или в некоторых случаях мы плачусь тебе… А этак возлюбленная ужас милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж автор этих строк женился бы возьми атомной бомбе? Мне из ней пребывать жуть хорошо.

И шелковица во замке повернулся ключ.

– Вот да она, – сказал Служкин.

Первой на прихожую вбежала Тата да остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая нате кухню.

– Привет! – с настроением сказала Ветка.

Надя безвыгодный ответила, вернулась на прихожую да стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – зычно сказала симпатия Тате, – а ваш покорный слуга всего-навсего тетеньку выгоню, равным образом я позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равно приложил пальчик для губам, давая Ветке синод намолчаться равно невыгодный нарываться нате скандал.

Тата безропотно скрылась во комнате, а Надя вышла на кухню, сложила грабли сверху буфера да прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, что такое? невыгодный на моей постели равно никак не во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, чтоб этой шлюхи цирлы на моем доме невыгодный было!

– Кого? – туповато переспросила Ветка равным образом открыла рот.

– Если у тебя зудит, эдак твоя милость поди для ней ко дворам равно после этого не без; ней трахайся, – продолжала Надя, далеко не замечая Ветки. – А ми туточки такие слушатели отнюдь не нужны. Мало того, сколько черт принес гостечек плоше татарина, приблизительно сия бикса гаже незваного гостя. Здесь безвыгодный официальный дом. Выбирайте чтобы свиданий кое-кто места. У нее самой фатера есть. Пусть мужа из когда пешком под стол ходил несравненно хочет девает равным образом развлекается от тобой, а автор этих строк неграмотный собираюсь подстерегать вам сверху лестнице, ну да да не выделяя частностей безвыгодный хочу выносить после этого нуль подобного! И минуты безграмотный желаю удерживаться не без; ней подо одной крышей! Пусть одевается равно убирается с сего места нынешний но момент, да в сторону семо чтобы забудет! Передай ей это, коли у тебя смелости хватит безвыгодный лишь только держи то, так чтобы лапаться из бабами тайком!

Надя оттолкнулась спиной ото холодильника равным образом ушла во комнату.

Служкин многозначаще поглядел получи обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка равным образом поскребла на кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин грустненько кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку да пошла во прихожую. Служкин поплелся ради ней.

– Ты стрела-змея меня далеко не провожай, – напяливая сапог, язвительно сказала Ветка. – Заходи, рано или поздно времена будет. – Она надела плащ, покачала головой равно чистосердечно добавила напоследок: – Не погибай.

Весь раут Надя со Служкиным невыгодный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла получай кухне посуду. Служкин сел у стола да сказал:

– Ну почему твоя милость во бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку получи и распишись всегда корки разделала…

– Я сейчас говорила тебе, – рявкнула Надя, – дабы твоя милость эту любовницу свою, сучку, малограмотный смел семо тащить!

– Я Ветку далеко не тащил сюда, – кротко начал оправдывать себя Служкин. – Она самоё забежала по части пути. И возлюбленная малограмотный сучка, отнюдь не шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И никак не моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, что такое? отнюдь не спал не без; ней? – напала Надя.

Служкин горько вздохнул.

– И уже смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, гаер гороховый, ну да пока что равным образом похотник во придачу! Не прощай Таты, моя персона бы равно секунды от тобой отнюдь не жила! Нечего детей заводить, кабы неграмотный можешь подать им синь порох хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это всё-таки в этом месте ни около чем. Я токмо хотел сказать, аюшки? Ветку твоя милость обидела зря.

– И отнюдь не смей ми свыше апострофировать кого об этой проститутке!…

– Да безвыгодный банжиха она! Уж полегче бы автор этих строк связался со проституткой! Они уж снятся ми согласно ночам получи этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равным образом добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села после княжение равно через пень-колоду закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь исключительно потому, что-нибудь на душе сам по себе согласно правилам экий же, в духе она, – не без причины однокласснички! Тебе бы только лишь после бабами волочиться, а поперед прочего да условия извините! Только ни одна супруга возьми такого малограмотный позарится – одна я, дура, связалась! Ты да Будкина ми подсовываешь, так чтобы ваш покорнейший слуга эдакий но была, во вкусе ты, да возразить далеко не посмела!…

– Я тебе Будкина далеко не подсовываю…

– А у меня не без; ним ни аза равно нету! – закричала Надя. – Я со ним далеко не сплю, на месяцы для нему неграмотный таскаюсь, никак не целуюсь, получи свиданья безвыгодный бегаю!… И вообще, сие неграмотный твое дело, понял?!

– Ну равно зря, что-то нету! – невыгодный выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, зачем безграмотный бегала, неграмотный целовалась, малограмотный трахалась! Святой с тебя по сию пору равняется никак не получится, благодаря тому что что-то твоя милость людей безграмотный любишь, а все твоя добропорядочность только лишь с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, согласен да того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин своевольно ко тебе безвыгодный прибежит, в силу того что в чем дело? шут – в свой черед никак не на свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня целое то, ото что твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, ась? у меня было из тех пор, вроде моя персона переехал нате таковой треклятый диванчик!

Вини – винями

Сразу за звонка зондер-команда расселась вслед за парты из откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, будто пробуя секс бери прочность, равно сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, да Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул вслед его спиной. На перемене измочить сухую тряпку на уборная бегал Ергин. Теперь ото шмотье явственно тянуло мочой.

Служкин побелел скулами да покраснел ушами, же безвыгодный изменил выражения лица. С тряпкой во руках некто продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая получи Служкина да гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал пизда доской, точно бы на забывчивости держа тряпку на руках. Девочки получи и распишись передних партах морщились. На галерке Градусов равным образом чада и домочадцы от досадой зажужжали: Географ тупорылый, малограмотный отразил, что-что сделали вместе с его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин не торопясь углубился на дорога посреди рядами. При его приближении Ергин вместе с фальшивым усердием принялся долбать во тетради, возьми страницах которой пестрели химические формулы. Служкин нашел пока что стадия равным образом снег сверху голову метко ухватил Ергина левой рукой вслед за затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку равным образом тряпкой начал тереть ергинскую рожу, наравне возвышенная вера свою лампу. Все содеялось целиком беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула лишь тогда, если Служкин из грохотом выломал понизив голос завывающего двоечника с подачи парты, как бы доску с забора, да поволок для выходу.

Вытащив Ергина во катакомба да малограмотный прикрыв дверца кабинета – дай тебе зондер-команда ужаснулась всему во подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника до полу, через всей души отвесил ему небольшую толику таких пинков, с которых затрещал агроценоз Ергина, равным образом выбросил его ниже не без; лестницы. Только затем сего Служкин запер плита равным образом уходи стирать руки.

Он вернулся во группировка из поддернутыми рукавами, из красными ото холодной воды руками равно от таким лицом, примерно бы возлюбленный был Сизифом, каковой всего-навсего что такое? напоследок вкатил частный кремень получай вершину горы.

На задних партах Градусов равным образом домочадцы ранее раскинули дурака. При виде Служкина Градусов скоро сгреб карточная игра равным образом сунул их около столешницу, хотя Служкин нагнулся равным образом цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, да во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул нате нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И возлюбленный собрался демонстративно кончить карту пополам.

– Не надо!… – внезапно в испуге завопил Градусов. – Не рвите, победитель Сергеевич!…

– Ты аж выучил, наравне меня зовут? – начистоту удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я вяще далеко не буду, уберу все… Без покера сделано отнюдь не колода, а моя персона ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – тихонько сказал кто-либо с присных. – Ничего, значит, шишка на ровном месте тебе далеко не должен…

Служкин подумал да бросил покера Градусову держи стол.

– Уж своих-то невыгодный накалывал бы, – сказал он. – Только жульничать да умеешь…

– А что, думаете, жильничать просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – вне выражения согласился Служкин, ушел да сел ради нестандартный стол. Но Градусова зацепило.

– Да ваш покорный слуга равно вне мухлежа выиграю у любого! – заорал симпатия помощью сполна класс. – Спорняк, который автор этих строк равно вам высажу вместе с первого но кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А который ми будет, когда автор этих строк выиграю? – снег для голову спросил Служкин.

Класс сразу взвыл ото восторга.

– Тогда автор прежде конца годы получи географии будем восседать наравне получи и распишись русском, – бесцеремонно заявил Градусов.

– А кабы проиграю?

– То ваш брат нас не без; урока отпустите!… – завопили вмиг из нескольких сторон. – Сейчас по мнению кабельному порнуха начнется!…

– Да давай равным образом фиг со вами, козлы! – на сердцах сказал Служкин равно широким движением грабки сдвинул получи кромка стола нехилый ревю равным образом тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал ко учительскому столу, что средневик для рингу: симпатия подпрыгивал получай ходу, поводил плечами равным образом тузил кулаками воздух. Галдя, получай галерке домочадцы полезли в парты, с целью отличается как небо через земли видать поединок. Служкин протянул Градусову руку, да Градусов скоро отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равно разбросал карты.

– В подкидного, пики – винями, – толково сказал Градусов.

Служкин развернул картеж полукольцом равным образом задумался. Зондер-команда, в качестве кого корвет во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, аюшки? у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – нетрудно сказал он. – Я с вы устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, что-нибудь моя особа играю на дурака сверху уроке? Да ни фиг подобного. Я вам всех поуже понимать чище неграмотный могу. Будь моя воля, пишущий эти строки бы вам со всех уроков все подряд вышибал, а до улице ходил бы на противогазе, так чтобы вместе с вами одним воздухом безграмотный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равным образом посмеиваясь, со спокойной совестью выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал но малограмотный мухлевать. Думаешь, у меня невыгодный глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – обескураженно ответил Градусов, забирая карту.

– А автор этих строк тебе безграмотный верю. Я вас по всем статьям не насчет частностей безвыгодный верю, почем бы ваша сестра ни клялись. Клятвам верят, в отдельных случаях человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат или себя уважаете? Взял, пятая безвыгодный влезает. Вы пизда во всем классом собственной мочой умываетесь, вас никак не стыдно, в некоторых случаях около всех вас морды бьют равным образом около гузно пинают. Когда вас во харя правду говорят, вам ажно малограмотный краснеете.

– Куда ваша милость пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы невыгодный лишь пока что безграмотный личности, так вас аж снова никак не люди. Вы – тесто, тупая, злобная равно вонючая человеческая множество минус всякой духовной начинки. Вам далеко не токмо география малограмотный нужна. Вам суммарно нисколько далеко не нужно, за исключением жратвы, телевизора равным образом сортира. Как круглым счетом дозволено жить? Куда десятку подкидываешь? Протри мигалки – идеже тогда десятки?

Градусов задумался равно переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вы зрение юмора неграмотный развито, потому-то да приколы у вам идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми домашние обезьяньи подляны строите равным образом думаете, аюшки? они меня задевают. А они меня вовсе неграмотный задевают. Я возьми вы ору только лишь с целью того, с намерением ваш брат успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны далеко не обижают, отчего ась? мы вы неграмотный уважаю. Они ми не мудрствуя лукаво мешают, только безвыгодный наука руководить мешают, а мешают накануне собственным начальством выкобениваться, вследствие чего почто оно – такое же, как бы вы, только лишь навыворот… Угораздило но меня попасть среди двух огней! И с высоты идиоты, да исподнизу – вона да повертись! Устал аз многогрешный через итого этого…

Карточный встреча вступил во завершающую фазу. Класс притих. Градусов езжай лещадь Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел группа отчаянным взглядом да кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин повсюду размахнулся козырем, с целью прижать равным образом ее, хотя шелковица Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А вас говорили: «Выиграю, выиграю!» – либерально передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми покамест во алатырь дышите.

– Можно к себе идти, да? – ликуя, крикунья зондер-команда.

– Я свое вокабула держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь сверху спинку стула равным образом доставая сигареты. – Валите.

Все сразу ломанулась ко двери, сдвигая парты равным образом роняя стулья. В пятеро секунд туалет опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся сообразно классу, ставя получи и распишись район парты равно поднимая стулья, открыл окно, залез бери подоконник, сел, вывесив цирлы наружу, равным образом продолжал курить дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а по-над ними, как бы купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, броско черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были по части бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи по асфальта, да ото сего колеи вихлялись на различные стороны, так сказать в этом месте ездили пьяные автомобили. Старый крупа получай волейбольной площадке, равно как сыр, был во все концы продырявлен следами. На верхушках фонарей, как коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы полукругом высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов постоянно так же мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на возражение Служкин да показал панты с пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, разве хочешь попасть во грязь, так айда вслед мной, – сказала Тата, идя сапожками сообразно плотному песчаному склону.

Служкин тащил вещмешок да держал Тату следовать ручку, а сзаду шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись получи настил лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные равным образом разномастные моторки.

Служкин победоносно пошагал в соответствии с настилу. Стоял вразумительный апрельский вечер. Затон единаче гукал, посвистывал, лязгал равно взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, словно бы парок ото дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равным образом во понтоны мостков бегло толкнулась мягкая, наравне женская грудь, волна.

Будкин ждал их получи и распишись двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, дабы перебраться для борт. – И что-то сие следовать дурацкое названьице – «Скумбрия»? Я в таком отнюдь не поплыву!

– Нам на детстве казалось, что такое? «скумбрия» – архи красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равно перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали багаж по части ящикам. Тата сидела бери скамейке равно с испугом держалась следовать нее руками. Будкин взгромоздился в водительское место, положил ладони получи автомобильный баранка да распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин безвыгодный архи складно отвел «Скумбрию» ото мостков.

– Баста! – сказал Будкин равно включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» ладно поднялись равным образом опустились «казанки» у причала, бренча доброжелатель относительно друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался из речной свежестью. «Скумбрия» широким амфитеатром разворачивалась согласно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, далее горохом просыпались мимо глаза теплохода да свирепо проплыли по-над головами черные клювы самоходок от якорными цепями, выпущенными на воду с ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев во разнятый трюм полузатопленной баржи у берега, громко шлепнули согласно ржавым шпангоутам. За вербами держи лучше берега показалась фигурная укладка заводоуправления, а внизу – брама да наплавной мост.

– Надя, а для чего дом плавает? – спросила Тата насчет дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – боязливо ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самоё себе:

– Моряки живут в кораблях равно работают затем капитанами!

В часть месте, идеже наплавной боровок примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная очелье для того прохода моторок. Будкин, невыгодный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь во арку, начатки нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, так Будкин токмо самоуверенно хехекнул, развалясь следовать рулем.

Арка как стрела приближалась.

– Ну, Будкин, пишущий эти строки вяще ввек никуда со тобой никак не поеду! – одновременно шибко крикнула Надя, прижала ко себя Тату да закрыла глаза.

«Скумбрия» одна нога тут промчалась подо аркой, лишь хлопнул воздух.

Перед катером кажется раскрыли ширинка – приближенно мешковато размахнулся речной створ. Справа бурно побежали обратно ко затону Старые Речники – деревянные домики надо глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равным образом башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл ограбленный бакен. Из кустов возьми берегу опасно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, на одно лицо бери паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – трезво заметила Тата. – Его только лишь гвоздем просадить можно.

– Интересно, нежели ваша сестра во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, однако Тата его далеко не слушала, смотрела нате реку.

Будкин вел катер чрез огромную Каму вкосую – верно прусак перебегал футбольное поле. У дальнего берега сравнительно вместе с чем течения поднимался для городу танкер; пребелый бурун следовать его кормой клокотал, только нефтевоз кажется буксовал для месте – таким незаметным было его перемещение вместе с борта летящей «Скумбрии». Будкин правил возьми старые отвалы левого берега, песчаные крыша мира которого поднимались надо болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая склад из каким-то в таком случае ли баком, в таком случае ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, в свою очередь решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи ко причалу с ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, во вкусе папуас ракушками.

– Летом на этом месте трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равно рыболовы приезжают… А без дальних разговоров до настоящий поры никого нет нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили бери голой песчаной площадке держи вершине отвала. Служкин поставил палатку да принес вещи, Будкин насобирал плавника равно развел костер. Надя стала давать жару шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму да напекла банан десятирублевая круглых «пирожков». Ржавая община заброшенного насоса плыла надо ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота ровно бы поднималась с глубины земли, с глубины реки, равно как подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов в черной равнине Камы, а небосклон всё-таки сызнова оставалось светлым, равно через сего по всем статьям было видно, что а оно в вышине – беспричинно бесконечно нельзя не масло пахтать впредь до него тьме. Но хор за всем тем добралась да погасила небо, оставив как только огни звезд – этак нет слов период прилива по-над водою остаются верхушки камней.

Все расселись кругом костра, шашлыки под конец дожарились, Будкин достал вино, так Тата уснула получи руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку да застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее на палатку, всего укутай потеплей.

Служкин унес Тату во палатку, а эпизодически вернулся, Надя да Будкин еще держали на пороге собою шампуры равным образом едва слышно разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – иронично сказала Служкину Надя.

– Это относительно кругосветное плавание?… – Служкин равным образом взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, деньга есть. Я, Витус, хоть во затоне поинтересовался: как много стоит, скажем, «Усолка». Ничего, дополнить можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне да затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня вслед дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, указатель модифицирую, а так мощь есть, а проворство мала…

– Это речной катер, кретин. Он безграмотный может подвигаться по части морю.

– А автор ему чтобы горючего запасную гидроемкость поставлю, сие отнюдь не проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть затем емкость стоит. А дай тебе безвыгодный перевернуться, мы придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы для консолях дело равным образом слева. Получится может статься тримарана, во вкусе у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег никак не жалко? – спросила Надя.

– А зачем ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, зачем ми надо, у меня сделано есть. На век ввек заработаю. Родители вместе с меня сносно безграмотный требуют, аж самочки споспешествовать лезут. И девки у меня нету, бери которую не грех тратиться… Куда ми денюжка девать?

– Трать сверху меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, несть неграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равно по воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы контия в то время яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели для старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь бредни ранее засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала буква проживание бессмысленная… Еще немного, да капли привыкну, стану жлобом, равно позднее литоринх ничто отнюдь не нужно будет. Начну в области игорный дом пети-мети садить, согласно кабакам дорогих слух клеить, которые после зеленые экскременты хлебать готовы, а оборона себя думают, что такое? они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной на кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А до тех пор обещал…

– Это было во детстве. С тех пор автор этих строк вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость настроение романтики. А гляди приблизительно кончиться бы с нашего затона, равным образом следом – Кама, Волга, Каспий, а попозже Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, затем – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, чувственно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая во костерок палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, глядючи во огонь. – Как географ заявляю тебе со во всех отношениях авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А получай самом деле Земля плоская равно ужас маленькая. И во всем ее хватает. А пишущий сии строки живем на ее центре.

– Ну тебя в фиг, – махнул рукой Будкин равным образом обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, вроде аз многогрешный назову близкий катер? «Надежда»! Слово адски красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной на кругосветное плавание, а некто черт вместе с ним на этом месте остается да пьет свое разбавленное пивко с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее обида Будкина.

Только сквозь пора они доели шашлыки равно допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно смотря во небо, да сказал:

– Пойти, зачем ли, держи «Скумбрии» до ночной Каме покататься?…

Он на свет не глядел бы поднялся равным образом пошагал через костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня вместе с ним, а? – глядишь скучно попросила Надя.

– Иди, – за раздумья согласился Служкин да вполголоса добавил: – Все в одинаковой степени отнюдь не известно, который кого отпускает…

Надя помолчала, следом придвинулась ко нему, обняла после шею равным образом поцеловала во небритую щеку. Затем симпатия вскочила равным образом побежала во темноту, но, пробежав червон шагов, врасплох повернула для палатке, залезла тама равно что-то вытащила.

– Ты через костра безвыгодный отходи равным образом ради Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – когда мокрые, в таком случае запасный костюм у меня во сумке. А сие тебе, дабы одному далеко не понуро было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга получай рюмку, правда, адски хорошего, коньяка», – пискливо улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра одиночный – примерно безраздельно бери целой планете, так сказать одинокий во лунном кратере, в силу того что почто под со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а вслед за их гребнями красочно равным образом ручьем горели звезды. Внеземное ощущеньице усиливала равно решетчатая ворох старого насоса – ведь ли сие опустился вселенский корабль, так ли в полушаге застыл неисполнимый треножник марсиан. Выкурив полпачки равным образом выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату равным образом пошагал ко опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался сверху самый верхотура конструкции. Отсюда да была видна все плоская Земля, бери которой симпатия жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников повдоль кромки обрыва, наглядно интерпретированный залив со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая тротуар Камы, месячный углубление вместе с палаткой да костром, плато незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равным образом все водоем огней далекого города.

Звезд возьми небе было приблизительно много, зачем казалось, как бы с годами не дозволяется проделать равным образом шага, воеже лещадь ногой малограмотный захрустело. Однако, видимо, пустое место после этого никак не ходил, вследствие этого ась? стояла такая тишина, ась? допускается было услышать, в духе во глубине реки собираются завтрашние волны, что вместе с шорохом уветливо укладывается нате землю месячный свет, во вкусе по-под теплыми одеялами стучит вырез Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, на правах улыбается весна, ступая издалека без участия устали, наравне метель ерошит невесомые перья бери крыльях снов, в качестве кого во душе зреют слезы, которые невыгодный судьба хорош выплакать, в духе эхо снисходительно баюкает лодку, круглым счетом да неграмотный отвязанную с причала, ритмически покачивает ее – не без; носа держи корму, от носа получай корму, вместе с носа в корму…

Витюля Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя иллюминаторы кривые, а пишущий эти строки клею – прямее далеко не бывает! Сделаем, вроде на Эрмитаже…

Служкин равно Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену на ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие эпоха на калитка позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, поезжай открывать, вытирая щипанцы тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, что у незнакомого.

– Будкин, ко тебе какая-то девушка, – голосисто сказал Служкин, возвращаясь во ванную. Будкин уходи на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал возлюбленный речь Будкина. – Проходи в кухню…

На кухне Будкин усадил Киру да угостил пивом. Оба они до второго пришествия молчали, равно напоследях Кирена сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, что-то ли…

– Я безвыгодный хочу его выпроваживать… – пробурчал на отзыв Будкин.

– Тогда накачай его, с целью симпатия уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, по образу Кирена не помня себя щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – предисловий сказал Будкин. – Думаю, сего свыше безвыгодный надо.

– Почему, разреши узнать?

– Я люблю другую девушку, – попросту ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное малограмотный мешало.

– Раньше было раньше.

– И кто именно она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А некто об этом знает?

– Знает.

– И в качестве кого реагирует?

– Спроси у него, – не без; досадой сказал Будкин.

– Ладно, – впоследствии паузы сказала Кира, да было слышно, вроде возлюбленная встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты тем отнюдь не менее невдали живешь… – смущенно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – строго равно настрого отрезала Кира, вышла с кухни равным образом ультимативно постучала во калитка ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул да ожесточенно почесался.

У подъезда Кируша приценивающе осмотрела старый убранство Служкина, с презрением отвернулась да подставила ему локоть, твердый, на правах автобусный поручень. На третьем этаже изо раскрытого окна кухни на теплые, под майские полумрак свисал Будкин да курил. Кирка равным образом Служкин пристально зашагали объединение тротуару убирайтесь с будкинского подъезда.

Всю с дороги Кирка молчала. У витрины ларька возлюбленная остановилась.

– Бутылку иди для черту того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна да пакет, – приказала Кирия на окошко.

От ларька таким но чеканным шажком они добарабанили впредь до подъезда Киры. Служкин вызвал подымательная машина да хочешь не хочешь вытянулся за стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равным образом рано или поздно дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая цвета янтаря свет, могла взойти преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через высшая оценка минут они ранее сидели во креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кируся равным образом цокнула ногтем объединение липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», для портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто изысканно прикурила длинную ментоловую сигарету через зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» да прикурил, чиркнув спичкой об измятый коробок.

– Нет, для дерьму меня особенно безграмотный тянет, – сказал он. – Просто получи хоть сколько-нибудь хорошее у меня кто в отсутствии денег. Никто безграмотный хочет сметь у меня чего-нибудь вслед за цифра сольдо, вроде колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, одалиска тобою недовольна, да? – не без; двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – беспросветно ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, который твоя милость не без; ней безграмотный спишь сделано год? – Кирия стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку про поцелуя.

– М-да, невыгодный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, пожалуйста знать, твоя милость живешь не принимая во внимание секса? Крыша-то безграмотный съезжает? Или у тебя содержанка есть?… Впрочем, навряд ли ли.

– Из почему твоя милость сие заключила? – слегка заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, от случая к случаю без дальних разговоров заглянул на мою спальню.

– Отныне хоть где ношу со с лица трельяж, – заявил Служкин.

Кирка усмехнулась:

– У мужиков возле воздержании мыслительные способности постоянно паче работают…

– А в свой черед исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, малограмотный мучайся. – Кирия на деланом недоумении пожала плечами. – Баб округ – токмо свистни.

– Ладно, достаточно вытаптываться получи и распишись моих мозолях, – истомленно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равным образом смотрели кореш получи друга. За окном решительно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета на длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кируся была бог красива какой-то равнодушной, насмешливой равно доступной красотой.

– Ты знаешь, что-нибудь Будкин любит твою жену? – напоследок спросила она.

– Новости изо временных полет Повести, – безрадостно ответил Служкин. – Без меня у них бы сносно равным образом невыгодный вышло.

– Так твоя милость что, самолично по сию пору сие подстроил?… – Кириена глухо засмеялась, глядючи получай него со некоторым уважением, да сказала: – Ну, пишущий эти строки догадывалась по части твоей непомерной гордыне, при всем том малограмотный думала, что такое? возлюбленная непомерна по ёбаный степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кирена глядела получи и распишись него снисходительно-понимающе.

– Когда хозяйка далеко не дает, в таком случае мистический образ высказать свое самопрезрение равно сила по-над ней – подсунуть ее подо другого. И Будкину хорошая втулка на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – во твоя милость его равным образом втоптал во грязь, заставив влюбиться безумно свою жену. Да равным образом ми самой на общем-то мельком оплеушина после строптивость: никак не хочешь, мол, со мной спать, эдак да со Будкиным неграмотный дам, стерва. Одним выстрелом вмиг трех зайцев.

Служкин в глубину задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равным образом расписала, – сказал он. – Я в эту пору сам по себе себя на зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирена усмехнулась и, подняв надо головой руки, чувственно потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету во пепельницу да встала.

– Столик равным образом кресла отодвинь, честерфилд расправь да застели, – велела она. – Белье пошел вон отсюда там, во шкафу… А мы приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кириена выскользнула изо комнаты, да бегло раздался говор душа.

Служкин капельку посидел, затем помотал головой, дальше поднялся да стал оттискиваться аналой равно кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда всё-таки было готово, спирт забрал обе бутылки равным образом зачем-то понес их в кухню.

Дверь ванной с дальним прицелом была только-только приоткрыта. В светящейся щели мелькало отчего-то белое да округлое – сие Кируся принимала душ, изгибаясь, равно как раскрасавица с рекламы шампуня. Служкин, вроде пятиклассник, некоторое времена постоял у двери, затаив дыхание, следом вкось ухмыльнулся да уходите в кухню.

Когда Кируся вышла изо ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел получи табуретке посередине темной кухни, по образу сова на дупле, равным образом глядел держи нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кирка со значением произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И возлюбленная тонко уплыла на комнату.

Служкин через пень-колоду ввалился на ванную, заперся, бухнулся получи и распишись эдик равно вытащил изо карманов обе бутылки. Он начал памяти пить, чередуя портвейн из марочным вином, да закурил.

Когда спирт в конце концов появился на дверях комнаты, Кирка делала вид, что-нибудь спит. Она, всё голая, лежала для боку в диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную незащищенность да непричастность во степени великомученик наивности. Служкин опасно утвердился у краешка дивана, держа цыпки вслед спиной, да уставился получи Кирин зад, во вкусе Папа Римский для черта.

Через некоторое минута Кирка зашевелилась, верно служкинский зырк припекал ее, оглянулась после плечо, не торопясь поднялась равно томно уселась, оглаживая себя ладонями в соответствии с небольшим, крепким грудям равно пропуская в лоне пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, шагом марш а ко мне, дурачок… – прошептала возлюбленная равным образом посмотрела возьми Служкина чрез рассыпавшиеся за лицу волосы.

– Стоп! – осипло ответил Служкин. Глаза его были уж всецело пьяные, а возлюбленный продолжал распаляться дальше, пусть бы дальше, казалось бы, еще некуда. – Знаешь, в духе в настоящее время приличные человек на краски ходят? – вдруг спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят на дверь, да эпизодически обладатель открывает, делают так…

Тут Служкин одна нога тут выхватил по причине спины двум пустые бутылки, заливисто припечатал их донышками для своему лбу получи манер рогов равным образом со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, от грохотом полетел подо диван.

Через цифра минут симпатия ранее брел в области улице нате квартиру ко Будкину.

Незачем равно отнюдь не после что-то

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую для телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало во трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость закидон узнала? Даже пишущий эти строки его малограмотный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, мы хочу тебя безотлагательно видеть… Прямо сейчас…

– А аюшки? случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми аспидски нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то сызнова уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, пишущий эти строки таково эпизодически тебя прошу об чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он небрежно довел занятие прежде конца равно сверху перемене езжай для завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, равно как всегда, поражало вничью малограмотный истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках несло сигаретным дымом. В коридорах нате паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул на конструкторское бюро, да до его просьбе неизвестно кто общепринято крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, для тебе жених!…

Саша выглянула врасплох жизнерадостная равно попросила:

– Витечка, посмотри немножко, ваш покорный слуга после этого линию доведу…

Служкин послушливо отправился держи лестницу, раскрыл форточку да закурил. Затон искрился рябью. Чисто вычищенный покойник дизель-электроход у дебаркадера безрезультатно гонял двигатель, взбивая следовать кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, что перо, летела «ракета». Прошло отлично минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, что Великая Китайская стена. И беспричинно чьи-то грабки обхватили Служкина вслед за талию, а в некоторых случаях дьявол обернулся, ведь наткнулся губами держи мягкие равно теплые цедильня Саши.

– Я всегда знаю, Витенька, – отрываясь через него равно сумрачно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, кажется бы снимала со Служкина неприятную нагрузка кое-что объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – неотложно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость но сказала, аюшки? совершенно знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится во тебе, Витя, таково сие то, что-то твоя милость пусть даже на самые горькие минуты малограмотный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня получи и распишись такое стоицизм ввек малограмотный хватает.

– А в чем дело? со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, сколько мы неизлечимо нездоров равным образом это, скорешенько всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – чуток покраснев, сказала Саша.

Оба они паче чаяния замолчали, можно подумать споткнувшись.

– Будкин тем далеко не менее предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, да меня. Мы не без; тобой во вкусе потерпевшие кораблекрушение, в хорошо руки нате необитаемом острове…

– Ты внове видела Будкина? – расчетливо спросил Служкин.

Саша кивнула равно не проронив слова подалась для нему. Служкин слегка обнял ее равно провел рукой в соответствии с волосам. Сашенька вперед в жизнь не далеко не позволяла ничто подобного, кабы был опасность попасться кому-нибудь сверху глаза.

– Будкин сказал мне, почто у него со мной весь и делу конец равно с тем аз многогрешный его сильнее невыгодный доставала… И единаче рассказал ради Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша напряженно глядела на остановка получай блещущий затон, для шаландер у дебаркадера, сверху ясную камскую даль.

– Господи, во вкусе аз многогрешный устала, во вкусе автор измучилась… – слезно прошептала Саша. – Не могу ранее следом туточки пребывать ни секунды… Каждый день-деньской мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, во вкусе ми чешется быть у них держи борту да выехать отсюда… Терять ми еще нечего…

– А от Колесниковым твоя милость невыгодный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да что-то ми Колесников? Я его углубленно равно отнюдь не любила никогда… Он а дурак. С ним всего только почивать беда хорошо, поелику что-нибудь симпатия чудесно авторитетный кобель, а лишше от ним уделывать нечего. Я ведь, по образу твоя милость ми советовал, его использовала токмо во качестве клина, которым остальной кусок вышибают, ей-ей чисто до сей времени непропорционально ни плошки малограмотный вышибла…

У Служкина харя сделалось таким же, равно как у завучихи, в некоторых случаях некто отпрашивался со урока, а Сашенька сего малограмотный видела.

– Как а ты, Витя, опосля ютиться собираешься? – предупредительно спросила она.

Служкин туманно махнул бровями.

– Горе как бы море, – сказал он. – Да прецедент был: простолюдин в соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – нелегко вздохнув, призналась Сашенька, – мы по неизвестной причине ввек ожидала ото Нади черт-те что подобное… Будкин – ладно, некто зачем – самец… А Надя… Слишком быстро возлюбленная у тебя правильная была. И смотри выждала одну секунду равно ударила.

– Не выкладывай относительно Надю, – попросил Служкин. – Она поступила по правилам равным образом честно. Я ее никак не виню. Я сам, позволительно сказать, токмо сего добился самоотверженным трудом.

– Ты через силу добрый, Витенька… А они воспользовались тем, который твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли приносить в дар чтобы них? Я знаю, аюшки? твоя милость переживаешь. Ты сильный, да ми тебя адски жалко. Ты невыгодный расстраивайся… Не думай, ась? тебя сам черт отнюдь не любит. Плюнь сверху них. Я тебя люблю, всякий раз любила равным образом буду любить. Ты единственный, кого моя персона могу любить.

– Я тебя равно как архи люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского контора выглянула какая-то тетка.

– Рунева, хорошенького понемножку обниматься, деятельность ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, безграмотный оглядываясь равным образом малограмотный делая попытки сбросить иго изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, да Саша нечаянно вспыльчиво зашептала: – Витенька, ваш покорнейший слуга очень-очень хочу, так чтобы твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – так приходи, возьми всю ночь, до самого утра… Я умру ныне кроме тебя, Витенька…

– Вот тебе да раз! – озадаченно вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что-то придешь!… – с мольбой требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел изо заводоуправления всецело обалделый. Дома некто лег возьми ложе равно от головой укутался одеялом. Через время пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты аюшки? на слой залез неграмотный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще погодя дни симпатия вылез да набрал получи телефоне боец Ветки.

– Алё? – бегло отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова для телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равно задолго услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – определённо сказал Колесников.

– Служкин, – на нота ему сказал Служкин.

Колесников некоторое минута удовольствие маленькое мыслил.

– Слушай, – избавил его с страданий Служкин. – Я днесь встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом никак не звонит тебе. Она просила передать, который ждет тебя сегодняшний день возьми ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, сколько позвонил! Спасибо!

– Да неграмотный ради что, – ответил Служкин равным образом повесил, трубку.

Лишь бы невыгодный стосковаться

После уроков Градусов, вероломно пойманный Служкиным, сопя, мыл настил во кабинете географии, а Служкин не без; отцами обсуждал грозящий поход. Служкин сидел вслед столом, расстелив предварительно внешне потрепанную карту. Придвинув стул, возле крепко устроился Бармин. Овечкин да Чебыкин уселись в противность вслед за парту. Деменев притулился получай подоконнике. Тютин неспокойно торчал ради плечом у Служкина равным образом из ужасом вглядывался во извилистую линию реки.

– Вы давайте всегда правильно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во четверик вечером, ночным делом во Комарихе пересадка, равным образом ни свет ни заря наш брат для станции Гранит.

– Вот она. – Бармин нате карте прижал станцию ногтем, дай тебе возлюбленная безвыгодный убежала, как бы таракан.

– От станции впредь до реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну да в будущем плывем число дней.

– Деревни до пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А в чем дело? интересного наш брат держи реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу объединение поворачивайся пьесы.

– А погода, непогодь какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, малограмотный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Тора Сергеевич, вас умеете первую медицинскую пособие оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками ставни закрывать.

– Лишь бы малограмотный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а непогода – фигня. Порогов бы побольше, завалов в дальнейшем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог хорошенького понемножку хуй Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов раздраженно запыхтел равно начал метать шваброй стулья.

– А как долго у нас палаток будет? – продолжал привод Борман.

– Одна сверху всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, мы посередине сплю, – памяти вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бездна ем… – шепотом шепнул Тютин бери локатор Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку аз многогрешный настоящее повечеру составлю, а ваша милость грядущее зайдите ко ми да перепишите, кому ась? равно почем покупать.

Служкин равно деды до данный поры продолжительно обсуждали безвыездно тонкости, затем Служкин диктовал роспись снаряжения, перечисление вещей равно одежды, высчитывал цены. Все сие период Градусов сидел в задней парте равным образом задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец предшествующие поколения двинулись сверху выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, сверх того Градусова, некогда неощутительно остался Деменев.

– Викта Сергеевич, – блестя глазами, приглушенно спросил он. – А девки? Девки а снова хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова от Большаковой.

– Почему а они мне-то нуль невыгодный сказали? Я вроде полагается ради их ожидание осведомляться – предполагать возьми бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равно сквозь некоторое сезон втолкнул во комплект смущенных Машу равно Люську. Увидев Служкина, Люська внезапно что-то вытаращила глаза, можно представить бы ей до самого сего сообщили, в чем дело? Служкин умер да ранее погребен. Служкин указал девочкам в парту пизда собой.

– Значит, во экспедиция хотите?… – переспросил он, глядючи в Машу.

Мария посмотрела в Служкина равным образом покраснела.

– Чего ваша сестра сие сразу разохотились?… – риторически спросил Служкин, хотя Люська оказалась можно подумать бы по непредвиденным обстоятельствам потрясена сим вопросом равным образом растерянно уставилась возьми Машу, якобы прозрела: «А а сие да то верно да мы от тобой такие дуры?…»

– Поход – сие тем безвыгодный менее деятельность муторное, – передвигая по части своему столу отличаются как небо и земля предметы, сказал Служкин. – Придется трепать тяжести, хоть в гроб ложись ехать, храпеть во сыром спальнике, весь эпоха отчего-то совершать – назначать палатки, отваривать жратву, отскребать котлы на равнодушный воде… Будет грязно, холодно, обязательно попадем перед дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши по-над головой нет, горячего единица нет, да постоянно невзгоды требуется проползать самостоятельно. А я будем похабно ругаться, пьянствовать, да ни один человек хоть далеко не попытается примерно крохотку вслед вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – тихо сказала Мария да пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны после этого ради нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А шнурки вам отпустят?

– Отпустят, – решительно пообещала Маша.

– Меня еще отпустили! – самостоятельно заявила Люська.

– А денег бери эту затею у вы хватит?

– Хватит! – немедленно сообщила Люська. – А в какой мере надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете вам приключений сверху свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – плохо согласилась Маша.

– Ну, тут-то давайте записывайте.

Служкин снова начал делать перечень постоянно мера похода. Марианна невыгодный стала записывать, надеясь нате Люську, равно задумчиво глядела бог весть куда на сторону, с намерением безвыгодный завязать знакомство со Служкиным глазами. Служкин диктовал да смотрел в Машу. Люська беспорядочно строчила на тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 кавасаки сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то затем поймешь близкие шифровки? – иронически спросил Служкин, равно Люська, отнюдь не поднимая головы, фыркнула, сдув со лица упавшую челку.

– Ну а ради списком продуктов грядущее придете ко ми вообще вместе с пацанами, – во мнение сказал Служкин.

Люська кивнула равно начертала: «за жртв зв от пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равно нечаянно увидел, зачем в фолиант месте, идеже исключительно почто сидели девочки, изо клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный да румяный ото злости.

– Викторка Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во турне возьмете?

Служкин медлительно поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь приехать Градусову на лицо.

Градусов на свет не глядел бы занавесил тараньки бровями равно сумрачно уставился бог весть куда отдавать от плечо.

– Слушай, Градусов, – чутко произнес Служкин, – а твоя милость что, далеко не помнишь, вроде твоя милость меня огулом годок доставал? Тебе напомнить, который ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая от парты. – Я да этак знал, ась? никак не возьмете…

Он отпихнул со дороги стул, забросил следовать спину нестандартный бредовой рюкзак вместе с взяв шесть раз замками равным образом катафотами равно уходи нате выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, ранее распахнувший дверь, остановился на проеме, осторожно покосившись бери Служкина. Служкин, никак не торопясь, опять-таки закурил.

– Знаешь, сегодняшний день у меня врасплох кому везет день, – сказал некто Градусову. – Поэтому пишущий эти строки никого нет малограмотный хочу огорчать, аж даже если кто именно сего равно заслуживает… Приходи будущее ко ми нераздельно со всеми: получишь родной роспись продуктов.

Уважительная причинность про святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела ради столом на коряво застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во однако интервал пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, наравне черт. Ее лохматые завлекалки испускали дымные лучи на манер лазерных.

– Ты в чем дело? эдак злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа маманюшка забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… безграмотный понял, – маленько ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равно защипала ракушку пельменя, точно бы далеко не желала внимать его оправданий.

– Чего безвыгодный понял-то? Сам как видно совершенно знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, который его поперед понедельника посылают на командировку во область. А нынче на ране аз многогрешный поперлась во магазин, гляжу: дьявол со временем со Руневой винище покупает. Да вновь сервелат у него изо кармана торчит. Копченая. Я этакий колбасы ранее годик отнюдь не жрала. В общем, поняла я, что-нибудь Рунева равно глотать его любовница.

– Ну равным образом аюшки? твоя милость сделала, если их застукала? – неутешительно поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста ей-ей водяры взяла. Решила днесь нажраться. Пришла домой, на правах дура, вмазала немного, несомненно по какой-то причине отнюдь не полезло в голодняк. Вот, думаю, перед пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равным образом нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я в данный момент равно как один. Будкин Надю не без; Таткой ко себя получи и распишись дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, сей же час выхватила откуда-то двум чашки равно разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее да сказал:

– Ну, вслед здоровьице молодых…

Он выпил равно оскалился. Ветка в свою очередь опрокинула водку да со слезами получай глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе лишь сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И давненько у них?

– Не приставай, постоянно равняется малограмотный буду рассказывать.

– Сейчас-то контия чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, последователь держи допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безвыгодный то, который некто вместе с ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, в соответствии с пьянке всякое бывает… Обидно то, аюшки? некто ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а сам по себе планировал, если ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, оборона меня всякие гадости рассказывал, деньга получи нее тратил, время… Да равным образом ваш покорнейший слуга в свою очередь хороша. На моих глазах они познакомились, да соответственно всему поди было, аюшки? потом сего у него неизвестный завелся, да девки ми ее описывали единодержавно для одному, а пишущий эти строки всегда догадаться никак не могла, идиотка…

– Вы, бабы, всегда такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За чирик верст ямы роете, а подина пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И что такое? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что такое? делать? Ничего. В магазине они меня безграмотный видели. Колесников вернется во день по образу огурчик, а ваш покорный слуга отмалчиваться буду на тряпочку. Я сделано подумала: буде ему бенефис приткнуть или — или затихший со ним спать, круглым счетом он, пожалуй, невозвратно для Руневой уйдет. А слабо автор этих строк – сверх денег, не принимая во внимание работы, сверх квартиры, безусловно покамест не без; когда пешком под стол ходил держи шее? И мужика равным образом тянет – сколько мне, монашкой пробывать тож срывать кого держи улице? Если спирт до самого этих пор через меня безграмотный ушел, может, равным образом нимало никак не уйдет. Поваландается не без; ней, перебесится равным образом бросит. Что я, его никак не знаю?

– А говорила – коли засечешь, так всех повесишь, крепость взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли сколько аз многогрешный говорила… Давай единаче вмажем.

Они до этих пор вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, да Служкин сделано был способным во всю мочь разобрать Веткино моська – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, никак не грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, что такое? твоя милость во пирушка но заднице, идеже да я. Фигня. Выживем, безграмотный сдохнем.

– В смысле?… – малограмотный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, ась? Надя спит не без; Будкиным.

– А твоя милость откудова узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об во всем этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А так нечаянно покамест никак не однако слыхали.

– Не понимаю, аюшки? Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин во вкусе Будкин, ни плошки особенного.

– Чего до сей времени бабы во нем находят, ведь да симпатия нашла.

– А ась? совершенно во нем находят? Я в свою очередь от ним переспала – по сию пору в равной степени ни инжир невыгодный прорубила.

– Ты-то если умудрилась? – меланхолично удивился Служкин.

– Да быстро малограмотный помню когда… Ты а непосредственно рассказывал, наравне постоянно бабы получи него кидаются. Вот моя персона да заинтересовалась. Пошла ко нему на регулы несомненно потрахалась. И ни граница никак не допетрила, что-что во нем такого.

– Что-то мы никак не слышал первоначально этой дивной истории…

– Да совершенно забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, который вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, наравне говорил Карлсон. Подумаешь, женка изменила, подумаешь, муж. Не рать все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг со ними. Я между тем вслед за тебя замуж выйду. У меня Колесников уже семь разок слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – на библиобус малограмотный влезет. И твоя милость также отомсти Наде. Пусть знает, выдра, в чем дело? для ней мир клинообразный безвыгодный сошелся.

– Да никак не хочу пишущий эти строки мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равным образом никак не считаю, что такое? симпатия в области отношению ко ми некрасиво поступила…

– Уж передо мной, Витька, невыгодный изображай с себя апостола, – подозрительно заметила Ветка. – Я-то знаю, экий твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя подина носом безвыгодный разглядел, в качестве кого они спелись. Но быстро ежели лопухнулся, в таком случае отыграйся вволю, а далеко не конвульсия благородного. И не к чему стесняться, который любовницы сей поры далеко не нашел. У меня как и любовника чтобы далеко не было – так, выродки какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а далеко не философствовать.

– Ох, Ветка, во вкусе бы тебе объяснить… – вздохнул пить Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня всегда приблизительно получается, в силу того что сколько ваш покорнейший слуга безвыгодный могу по-другому?… Нет. Я без затей хочу ютиться во вкусе святой.

– Это который ж, отнюдь не бахаться ни со кем? – напрямую спросила Ветка.

– Нет, безвыгодный то… – от досадой сказал Служкин.

– Так святые а безвыгодный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а безвыгодный целое святые были монахами. Я равно имею во виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я к себя этак определяю святость: сие нет-нет да и твоя милость никому далеко не являешься залогом счастья равным образом от случая к случаю тебе миздрюшка безвыгодный является залогом счастья, однако дай тебе твоя милость любил людей да человеки тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная беззаветная изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя помощью задницу, безвыгодный по-людски. Ты ми выгодно отличается скажи популярно: автор не без; тобой пойдем тож что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – пискляво сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или незыблемость мешает?

– Дважды корова ты, – обиделся Служкин. – Ничего безграмотный понимаешь.

– А что такое? пишущий эти строки должна понимать?

– Я, Ветка, после этого во девочку влюбился, – обескураженно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни от того ни не без; сей равно – бац!

– Ну с какой радости же… Она ми искони нравилась, да пишущий эти строки где-то малограмотный определял своего связи ко ней. А на днях возлюбленная неожиданно попросилась со мной во странствие – ну, ваш покорный слуга да понял. Это всего-навсего во кино: увидел – равным образом склонность вплоть до гроба. А получи самом деле однако ничтожно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы побеждать решил?

– Господь со тобой! – испугался Служкин. – Она но маленькая! Ей общем четырнадцать лет! Я а ее напополам старше!

– Ну равным образом что? У нее, что-нибудь ли, сызнова нуль безвыгодный прорезалось, иначе говоря у тебя, почто ли, сейчас отсохло?

У Служкина малость искры с ушей никак не посыпались.

– Ветка, автор тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка небрежно махнула сигаретой. – Что, твоя девчонка окочурится, когда твоя милость от кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, есть побуждение пользу кого воздержания!

– Ну, ми а именно на пороге собою неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой всего лишь что-то говорил, – Ветка скорчила рожу да пропищала: – «Никого никак не выделывать залогом своего счастья»?… Тебе такое благоденствие привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, так точно мы сызнова самоё навязываюсь, – а твоя милость из-за какую-то салагу уцепился!…

Служкин обескураживающе поскреб затылок.

– Ну, во общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только дай даже водку допьем…

В комнате Ветка разобрала софа да из аппетитом сообщила:

– Еще ни в жизнь моя особа малограмотный изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка основания бегло раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентина Служкина сверху себя. – Под тобой на правах лещадь велосипедом… Ты, Витька, невыгодный думай, ась? чик-чик – равным образом готово. Ты у меня безотлагательно делать будешь что негр!

И Служкин всерьёз работал наравне негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась равно корчилась, рычала, крикунья равно материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, ась? Служкин во постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, гляди так, вишь тут, – как немазаное колесо поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а безграмотный микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое промежуток времени они упали от дивана получи пол, равно мокрая с пота Ветка, отползая через Служкина, простонала:

– Если, Витька, ваш покорный слуга пока что присест кончу, ведь лопну…

Они полежали получи полу, отдохнули.

– Давай пока что пишущий эти строки тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А в таком случае у нас вместе с тобой в эту пору пока что токмо махаловка была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки далеко не получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, зачем бы ни выдумывала, нисколько невыгодный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя для фиг… Не гляди – единолично обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, внятно равно неграмотный потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А автор что такое? поделаю? – грустненько сказал Служкин.

– Ну, далеко не расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина в соответствии с колену. – Мне не без; тобой да приблизительно было без труда зашибись – только-только на космическое пространство далеко не улетела. В прочий присест однако короче нормально… Только безграмотный внушай себя ничего.

– А что-что ми внушать? – удивился Служкин. – Я равно где-то насчет себя постоянно знаю. Дома хожу что «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – идейно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, в качестве кого симпатия изо меня насильно святого делает.

– Пить потребно меньше, – флегматически заметила Ветка.

Часть III. Вечное наклонность дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются не без; рельса получи рельс, по образу карамелька в рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются на стороны. Я гляжу не без; верхней ступеньки нате привокзальную эспланада сверх моря людских голов.

Над вокзалом, ради проводами из бусами тарелок-изоляторов, следовать решетчатыми мостами, из-за козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо накануне фиолета отмыто закатом, некоторый желтым свечением нужно около вдали, вслед Камой.

Хоть времени равно на обрез, автор иду во толпе медленно, с намерением ненароком безвыгодный ссадить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, шорканье шагов, свистки, перестуки. Издалека ваш покорнейший слуга замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки тихо сидят для подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились который нет слов сколько горазд. Марина равно Люська на кроссовках, брючках равным образом разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах равно сапогах. С Градусовым заключая беда. Под свисающей не без; плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, для ногах – болотники со подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка не без; красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки точно бы бы получай человек собрались, предшествующие поколения – во колхоз, а Градусов – по отношению ко всему во армию батьки Махно.

– Опаздываете возьми пятнадцать минут, – придирчиво говорит ми Бармин.

– Думали, капли безвыгодный придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте домашние сидоры, – велю я. – Дома ни аза отнюдь не забыли?

И тогда раздается первозданный крик. Люська закрывает рыло руками.

– Я кирзачи забыла! – Она таращит бельма насквозь пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной совершенно биться должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг от ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего по вине нее поездка отменять, Виктуся Сергеевич! Если симпатия бежим промочит, пишущий эти строки ей их в фиг оторву, с тем никак не заболела, равным образом до этого времени дела!

Марина смеется. Бармин глядит получи часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит до самого Градусова, равно симпатия бурно пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется со пятого пути Горнозаводского направления!…» – ужасно раскатывается надо вокзалом.

Мы рысцой пролетаем тоннель равно выскакиваем получи и распишись перрон. Бармин, в качестве кого фургон, уносится вперед, для полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут ради ним. Я предпоследний: из-за моей задом натужно сопит да подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на хоть отбавляй равно хватается ради рукоять стоп-крана. Отцы не без; рюкзаками карабкаются получи и распишись ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого свыше втаскивают из-за воротник, после рюкзак, следовать уши, после волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются со пушечным грохотом. От толчка пишущий сии строки валимся для стенку тамбура – лепестричка трогается. Плывет ради окнами привокзальная зона из ларьками, рекламными щитами равным образом разноцветными крышами машин, похожими позднее недавнего дождя получи и распишись морскую гальку. Деревья подо насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами памяти смеркается. В вагоне включают неоперативный да безжизненный трактовый свет. Почти целое лавки пусты, пассажиров чуть было не нет. Слева следовать окнами бледным отливом в таком случае равным образом профессия всеобъемлюще сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, на правах пулеметы, да трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы медленно собачатся, распихивая рюкзаки, позднее садятся ходить на карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, равным образом сажусь получай ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму да думаю касательно том, что такое? моя персона всё-таки а вырвался во поход. Пять дней – за меркам города немного. Но соответственно меркам природы во таковой время входят да жизнь, да смерть, равным образом любовь. Но в соответствии с меркам судьбы сии пятеро дней длиннее года, какой моя особа проработал во школе. В сии пяточек дней ничто отнюдь не склифосовский отлучать меня с Маши, которую, может, черт, а присутствовать может, Бог, во облике завуча первого сентября посадил вслед за третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, тот или другой моя особа переволока до улицам города ото у себя ко школе равно через школы ко дому, застрянет на грязи немощеной дороги после градский заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, по образу лодку, изо моей судьбы, отчего что такое? получи реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перевалить полосу ливня стократ легче, нежели одержать победу отчаяние.

Я поднимаюсь равно иду на вагон. Отцы режутся на дурака сделано вяло, сверх гвалта. Только Градусов, аккуратно розгами, бешено сечет козырями Чебыкина, кто кряхтит равно почесывается. Тютин трет зенки кулаками. Марианна прикорнула получай плече у Овечкина, некоторый малозаметно равным образом ласково приобнял ее сзади. Бармин интенсивно смотрит на приманка карточная игра равным образом задумчиво держит себя следовать нос. Из другого тамбура появляются Люська равно Демон. У Деменева совсем ошарашенный вид. У Люськи иллюминаторы хитрые равно трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре давно легкой контузии. Я увещеваю всех растянуться спать. Все в соответствии с привычке малограмотный желают.

Тогда автор ухожу обратно. Мне в этом месте корпеть перед Комарихи. Станция Дивья, ям Парма, пролет Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, станцийка Ергач, трест Теплая Гора. Я жду, пишущий эти строки караулю. И несется мимо неясная, уже льдистая майская ночь.


Сгорбясь по-под рюкзаками, стоим во тамбуре. За окном во мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле моросит растворяет их на звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – неграмотность да дождь. В потоке света с тамбура виден токмо какой-то смерть красновато-коричневый пристанище равно голая ветка, отбрасывающая держи него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – из-за ними. Дождь вмиг ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, инда Тютин молчит. Значит, истинно худо.

Цепочкой невесело бредем за перрончику мимо вокзала почти горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон на темноте похожа держи светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее градом пространство, низко расчерченное блестящими рельсами. Вдали неотчетливо громоздится какой-то эшелон, светлеет глава прочий электрички, дожидающейся функционирование во тупике. Туда равным образом идем.

Я запихиваю школьников на полый равно внушающий подозрение сколько угодно со раскрытыми дверями, а Градусову, что ми сугубо подозрителен, говорю:

– Градусов, минус вещей получай выход! Пойдешь со мной вслед билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равно невообразимо глубокое, что-то штрека. Такую кассу позволено обобрать чуть силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением наш брат вместе с Градусовым выходим возьми улицу равно по путей пошли для себе. Я возьми поторапливайся пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов недалеко водонапорки для нам вываливаются пятеро пьяных парней грубо мой возраста. Вотан навалом меня ради рукав, новый цапает Градусова вслед шиворот.

– Мужики, ратуйте деньгами, – проницательно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – словно по мановению волшебного жезла орет Градусов.

Не успеваю мы равно чирикнуть, вроде Градусов врезает кулаком на глаза тому, кто именно держал его следовать шкирку. Все мои кишки обрываются равным образом шлепаются получай бенталь живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется дело для Калке!… Удар на хлебогрызка откидывает Градусова возьми меня. Градусов кидается получай врага. В куда краткосрочный самолет автор успеваю понавыдергивать свою руку, перенять Градусова уж на полете да создать на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу вслед за ним.

Матерясь да осекаясь по отношению шпалы, ребятушки преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы на электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы из Градусовым тормозим лишь только у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они шелковица безотлагательно всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим оборона сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Марианна гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, с тем славно получилось… – паляще шепчет Люська.

– Дура, который ли? – спрашивает Маша.

Меня совершенно пока что колотит позднее встречи от комарихинскими алкашами. Мне нужно чем-то одолжить мысли, руки, с тем отнюдь не тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной пуще отнюдь не успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Вотан всего лишь Демон остается на стороне. Он развалился нате скамейке равно положил айда получи и распишись соседнее сиденье.

– Что, закусывание на дому забыл? – спрашиваю я.

– А-а, кусок в горло не идет накоплять было… – шаг за шагом отвечает Демон.

Я отупело гляжу держи домашние бутерброды. Все жуют. У меня во ушах всё-таки вновь звучит: «Вычислим вам на электричке!…» Кусок во глотка далеко не лезет. Я пододвигаю свою пропитание Демону:

– Лопай. От своих-то далеко не дождешься, так чтобы поделились…

Я иду во проход курить. Там поуже достаточно равно курит Градусов.

– Чего безвыгодный ешь? – спрашиваю я.

– Мне блевати охота, какая еда…

Вот быстро далеко не ожидал с Градусова экой ранимости. Мы молчим.

– А во всяком случае у меня, Виктуся Сергеевич, решалка со собой был… – сразу говорит Градусов. – Если бы вас меня неграмотный оттащили, автор этих строк бы безошибочно того козла пырнул… Ничего поуже безграмотный соображал…

Я далеко не знаю, веровать ли Градусову. В четырнадцать полет до сей времени крутые.

– А даже если они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми подина горло. Почему денно и нощно отчего-то отлучает меня ото Маши? То одно, так другое, вишь в настоящий момент – страх.

– Я пойду тем временем ко первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь вместе с ними, они равно отвалят, следом равным образом никак не сунутся… Все эквивалентно нам нате запасном пути до сей времени двум часа торчать…

– Я со тобой, – как со неба свалился на себя говорю я.

Мы выпрыгиваем подина словно юпитер прорвало равно идемте ко головному вагону, усаживаемся в ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, что такое? взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вы всякий раз подляны делал, здесь только-только драку безвыгодный устроил… А автор этих строк вам только лишь первые полгода ненавидел, а попозже сейчас нет… Только приостановиться безграмотный мог… Я да во поход-то напросился по поводу вас, воеже вы в этом месте помогать… Мне во всяком случае компания-то каста отнюдь безграмотный нравится, чмошные все, особенно каста Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, а моя персона шиш никак не сказал. – Не верите… – скорбно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску получи и распишись стене равным образом глядишь достал с своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас напротив вам!…

Он отвинчивает колпачок равным образом пьет изо горлышка. Я отнюдь не гляжу получи и распишись него. Он опять-таки пьет. Потом переводит суть равно глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я как и нажрусь.

Градусов темно смотрит для меня, ухмыляется да протягивает фляжку. Я прикладываюсь равным образом возвращаю ее.

– Вы серьезно? – не без; некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А аз многогрешный чувствую, ась? моя персона бояться устал. Устал ото долгого учебного года, с города, равно ото похода как и еще устал. Устал ото Маши, через Градусова, через комарихинских алкашей, через себя. Устал через страха, с любви, с жизни. Устал ото своих разочарований да ото своих надежд, устал ото своей непорядочности равно с своей порядочности. А-а, катитесь по сию пору для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь возьми скамейке. Господи, в духе ваш покорнейший слуга семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего никак не помню, ни ложки далеко не понимаю. Кошмар, что-то со мною! Я до этих пор пьяный, хотя сейчас маюсь со похмелья. Сердце зашкаливает, грудь на пикния вставлена сикось-накось, нагретый крест господень жжет мозги. Мимо меня до проходу вагона Бармин равным образом Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на сидор и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, вроде парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, во вкусе цветы, тянутся руки. Я валюсь для них, как бы телефонная трубка бери рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают интрузив Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает да течет прочь.

Узкая тропинка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная наказание станция, затонувшая на дожде равным образом тьме, что Атлантида. Табуном наша сестра бредем посредством рельсы для вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равным образом запертая хибара. Борман плюет в дворец да сбрасывает заплечный мешок во грязь. Все поступают сообразно его примеру, затем натягивают для головы капюшоны равным образом садятся возьми завалинку подина облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, чтоб накрапывает освежил башку. – Так вперед не чета для реке. До нее через станции…

– От какой-нибудь станции? – сквозь черные очки спрашивает Борман.

– От Гранита, – придурковато убежден я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равным образом носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся на табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья за Гранита, – плохо поясняет Овечкин. – Проспали пишущий сии строки Гранит по причине вас, алкашей…

Трясущимися руками автор достаю сигарету.

– Что, аз многогрешный крепко напился?… – пугливо спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин да начинает хихикать. – К нам пришли да спросили: неграмотный наши ли после туристы? Мы говорим: наверное, сие свой руководитель. Вы не без; Градусом сидели во первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез по-под скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость уходим поджимал, цеплялся следовать все, ржал. Потом бухнулся ко Машке держи лавку, обнял ее, сказал, сколько симпатия по сию пору равняется короче твоей женой, да уснул.

Мне позывает залезть во какой бы так ни было посуда равным образом выбросить из памяти себя на мореходный пучине, по образу старина Хоттабыч.

– Короче, я тебя ради пьянку свергли с начальников, – нехотя информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники малограмотный нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так зачем твоя милость нам значительнее малограмотный командир, да манить наш брат тебя будем без труда Географ. А безвыездно вопросы станем делать выбор сами.

– О-ох… – стону автор и, нахлобучивая кепку, ухожу нет слов тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас моя особа хочу спать. Я озираюсь, подыскивая луг чтобы ночлега. Невдалеке автор вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое твердь дымно пучится надо головой. Тускло футляр на почтительном расстоянии неженатый лиловатый семафор. Неприглядная, помимо единой искры весь Семичеловечья в области слякоти соскальзывает внизу от косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром не терпится из северного горизонта, на правах везде изо щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся получи и распишись фоне раз беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались на дождевики равно штормовки, а зажор весь в равной степени течет согласно головам, за плечам, до коленям. Дождь метет в соответствии с перрону, бренчит в брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, удивительно им – зябко, сыро, голодно, заснуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, судьба изумительный тьме, десятая спица неграмотный поможет, равно распорядитель – гад.


Раннее утро. Мы спим бери дощатом настиле подина навесом лесопилки. Мы залезли во спальники, прижались доброжелатель ко другу равно укрылись свысока полиэтиленовым тентом. Голубое высота поднебесная неясно светится насквозь запотевший с дыхания полиэтилен.

Нам тепло, как например равно тесно. Спящий около Тютин лежит отчасти сверху мне, до некоторой степени нате Чебыкине. Я сдвигаю вместе с себя свою половину Тютина равным образом вылезаю наружу.

Над артельно прямо равным образом тихо. Вдалеке у ветхого забора получай окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие пока что спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная похабщина затвердела так, ась? безвыгодный продавливается сапогом. Воздух пахнет вплавь равно остывшими дорогами.

Я усаживаюсь в комелек близко из Машей равно закуриваю, бесконфликтно любуясь ею. Похмелья с нет. Мария молчит.

– Зачем вас за день до напились, Викторка Сергеевич? – напоследках спрашивает она, же автор этих строк безграмотный отвечаю. Сам никак не знаю зачем. Так.

Мы со Машей в полном молчании глядим бери спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, что прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые полумрак красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, тюрьма да ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются из-за деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Викта Сергеевич, – с величайшими предосторожностями говорит Маша, – а вас помните, ась? вы в недавнем прошлом пацаны сказали?

– Это что-нибудь свергли меня? Помню. И ахти сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равно на школе накомандовался.

Марина смотрит получи и распишись меня однова странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, да плывите, наравне хотите.

Я благодушно подмигиваю Маше.

– Вы иначе говоря врете, либо — либо ошибаетесь, – авторитетно говорит Маша.

Я закуриваю равным образом невыгодный отвечаю. Все-таки Марианна – вновь девочка, черт из ним красивая да умная, да сызнова девочка. Мне неграмотный уловчиться отнести за счет ей то, предварительно в чем дело? самоуправно мы добрался со содранной кожей. Я знаю, что такое? порекомендовать ничему нельзя. Можно случаться примером, да тем временем те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако пересмеивать кого прямо ми отнюдь не советую. А дозволительно легко внести на такие условия, идеже равно не принимая во внимание пояснений достаточно ясно, наравне почему делать. Конечно, ваш покорнейший слуга откачаю, разве который утонет, только вона захлебываться возлюбленный короче по-настоящему.

И жаль, зачем чтобы отцов, в целях Маши мы остаюсь ведь учителем с школы. Значит, до их мнению, мы надо приходить в ковчег и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся только лишь для то, с намерением скучить не без; дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, прежде нас от Машей начинают рапортоваться глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю пишущий эти строки Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равно поучительно, – даю голову на отсечение аз многогрешный да иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равным образом вставали!

– Надо решать, а безвыгодный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой желательно ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад получи и распишись Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, ну да равно наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безвыгодный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, осведомиться у Географа, идеже питаться речушка покороче, согласен равно поскакать туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно малограмотный опоздаем…

– На хрена мчаться пока что куда!… – пугается Демон. – Уйдем вслед за деревню, поставим палатку, всегда сожрем, выпьем – равно домой!

– Чего вас орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – недоверчиво хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился некто вчера… У меня отец как и сначала напьется, а следом по сию пору починит, лучше, нежели было.

– Нет, выносить решение будем сами, – решительно заявляет Овечкин.

– А дозволяется моя персона меморандум внесу? – звучно спрашиваю автор этих строк равно вылезаю держи гаввада лесопилки. Отцы сомнительно затихают.

– По карте во десяти километрах ото Семичеловечьей течет реченька Поныш. Она впадает во Ледяную в качестве кого в один из дней назло Гранита. Давайте поплывем в области ней, а закончим трасса на деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость ни ложки безграмотный намудрил? – боязливо спрашивает Борман.

– Чтобы аз многогрешный напутал? – удивляюсь я. – Кто с нас всех Географ?

У конторы леспромхоза автор договариваюсь со водилой, что-нибудь из-за литр возлюбленный довезет нас впредь до Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, будто кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек ваш покорнейший слуга сажаю на кабину, а деды привязывают рюкзаки получи и распишись площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая сальность струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая ради на лицо высокий фура со рогами, вылитый инструмент получи лафете.

Щебневая линия лафа прямо по части увалам. Нас валяет от боку нате сторона да подбрасывает. Мы цепляемся побратанец ради друга. Тютин присутствие толчке пинает себя коленом на скулу равно лезет во клюв грязным пальцем шмалять зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равным образом грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, праотцовский ельник, на толще которого против всякого чаяния проскакивают белые ниточки берез. Снег на нем всего начал сходить, равным образом наст там и тут изъеден обугленными разводьями проталин. Косой дерево оброс бурой пеной с плесени. Проселки, что выстрелы, нечаянно хлопают до глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей пользу кого будущих стогов. А когда нате плече кряжа перелесок расступается, да наш брат видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, да по-над ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец за очередного поворота внизу лещадь склоном взблескивает извив реки. Большая плешь вырубки, весь заросшая мелкими березками, вполуоборот сползает через дороги ко берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя в занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равным образом лезу на кабину.

– Ты у них учитель, в чем дело? ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я в свою очередь на школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то пора хочешь до этот поры чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И спирт глядишь протягивает ми наоборот одну бутылку. – Держи. Вам чай симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – неуверенно даю голову на отсечение я.


Поныш, кто в летнее время был шириною на волоске ли на двадцать шагов, немедленно разлился так, что-нибудь затопил ельник получи и распишись противоположном берегу куда сколько угодно глаз. Весна выдалась поздняя равным образом дружная. Талые воды со склонов гор, изо урочищ хлынули сплошным потоком. Этот река как стрела нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная кипень тянулась за быстротоку, сбивалась во комья надо водоворотами. Поныш был мутным, как бы самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а принадлежности разбросаны промеж чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, понуро бродят за берегу, таща домашние шмотье ведь во одну кучу, в таком случае во другую. Управляемся черепашьим ходом после один из половиной часа.

– А пока что приходится жерди интересах каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей толпой равным образом злобно курят. Я неискренне насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое помаленьку перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому переть следовать жердями. Наконец изо кучи раком загодя бери четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня бердыш и, хныкая, сутулясь, утаскивается во березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается вместе с охапкой тоненьких сосенок.

– Это чрезвычайно хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай вновь после дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят на сторону и, отвернувшись, усаживаются получи берег. Отцы лежат. Я не говоря ни слова курю. Тютин на известном расстоянии игра стоит свеч на кустах, на правах олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть фахверк достаточно с тонких жердей. Но учтите: ваш покорнейший слуга предупреждал, ась? они могут сломаться.

Я объясняю, в духе строится катамаран. Показываю, что наполнять гондолы. Всем разом кажется, что-то сие самое легкое. Градусов, Демон да Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех по части голове. Что ж, пущай качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все от мрачным предчувствием смотрят нате меня, обступив веером равно засунув цыпки на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может вскидывать глаза на кого век получи и распишись три движимость во мире: в полыхающий огонь, получай повергающийся к ногам кепка равно нате чужую работу.

Борман, несладко кряхтя, присаживается получи корточки равно в свою очередь берется ради веревки. Нехотя ко нему присоединяется любящий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равным образом Тютин так же лежат во березках.

Катамаран пусть себя на здоровье равно медленно, только строится. К шаткой раме с тонких жердей наш брат приматываем цифра гондолы – до двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом сделано разом спускаем свое лодка бери воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне как и единолично мальчуган плавал-плавал сверху дутый лодке да утонул, – бесшумно говорит Тютин.

Все долго замолкают.

– Бивень, – едва говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – по правую сторону сверху корме.

Справа получай корме – сие пространство командира. Отцам но неизвестно почему кажется, что такое? места нате корме – чуханские, а вона барские места только лишь нате носу. Градусов падает лицом вниз бери женщина правой гондолы, обхватывает его руками равным образом орет, что-нибудь во всех отношениях сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, все еще градусовский осташи нечаянно безграмотный заезжает ему лещадь дых. Тютин укладывается получи землю фасом книзу равно молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают следовать сматываем удочки на небо и земля стороны Градусова, Борман бойко равно конструктивно пришнуровывается получай пизда левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое скарб ради задом Бормана. Потом пара держи пару они что ни говори отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин складно занимает правое носовое место, а Овечкин – поприще из-за задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равно Демона равно начинает отвергать ото катамарана прочно пришнурованный для каркасу рукзак Чебыкина. Все ещё оттаскивают Градусова равным образом кричат ему, в чем дело? алкаши сидят для корме равным образом никак не рыпаются, скажем Географ. Градусов дико плюет сверху рюкзачишко Чебыкина да согласен получай корму. Я помогаю расположиться девочкам – Люське накануне Градусовым, а Маше хуй собою. Оклемавшийся Тютин поднимается да видит, что такое? ему осталось поприще как только посередине катамарана. Надо токмо выбрать, идеже теснить – с правой стороны другими словами слева. Тютин беретик весло, забирается зачем-то возьми выпуклина да веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, от который-нибудь рычаги ему хорошенького понемножку выигрышно загребать. Выясняется, аюшки? удобнее со левой. Он укладывает собственный сидор держи левую гондолу. Градусов грозится, что-нибудь если бы увидит предварительно внешне понималка Жертвы, так приёмом раскроит его держи фиг. Тютин, вздыхая, смирно переползает для правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно выходить следовать дровами получай обед.

Отцы статично сидят во березках – злые равным образом молчаливые. Курят.

– Пацаны… – опечаленно просит Люська. – Чего ваша милость вроде эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, аюшки? ли? Вон Демон пущай идет!

– Я безграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты ась? руки домашние суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я равным образом ногу стер! Ну равно что?

– Нога – неграмотный рука, ею головня никак не рубить.

Свара разгорается со новой страстью. Вскоре сделано безвыездно орут, бьют себя на грудь, швыряют корешок другу бердыш равным образом размахивают увечьями. Тютин незаметно откочевывает ко кустам.

– Витюся Сергеевич, – устало говорит Маша. – Вы но видите – никакого костра они далеко не сделают… Может, провернуть не мудрствуя лукаво перекус?

– Во-первых, – уверен я, – они ранее по сию пору сожрали, сколько взяли с дома…

– Я неграмотный сожрала, – ахнуть малограмотный успеешь вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, шагом марш на цех равным образом слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – надежно говорит Маша. – Делить – что-то около держи всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся постичь меня, а прямо поверь. Потом самоё увидишь, ась? автор этих строк окажусь прав.

Марианна встревоженно молчит.

– Да верит возлюбленная вам, всего только выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы сам-третей отвал на друг равно тама съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда сквозь получас автор возвращаемся, предшествующие поколения во живописных позах малоприветливо лежат бери берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равным образом носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равным образом сгибаю ее подковой.

– Это никак не дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины чтобы костра? Где перекладина? Где котлы из водой? Где огонь?

Отцы невыгодный отвечают.

– В общем, так, – подвожу следствие я. – Чтобы раскопать полоса на ночевки, я выплываем торчмя сейчас. Позавтракаем равным образом пообедаем во ужин.

И во наш брат плывем. Я этак продолжительно ждал, от случая к случаю а смогу забашлять реальное сущность во сии простые слова: да мы со тобой плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей пишущий эти строки ощущаю влажную яркость воздуха. От каждого гребка получи и распишись желтой воде закручиваются двум воронки, да рисунок их напоминает горельеф ионической капители. Когти тоски, сколько единый годочек ржавели во моей душе, неспешно разжимаются. Мне кажется, сколько впервой после долгое миг автор двигаюсь до дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы неожиданно забыли, почто они голодные равно уставшие. Они ошалели через того, зачем по-серьезному плывут по мнению настоящей речке на настоящей тайге. Они неумно гребут на отличаются как небо и земля стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш как угорелая кошка катится середь ельников – блестящая, янтарная с заката тротуар в кругу двух черных, высоких заборов. Над градом целесообразно грохот – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас вовсе близко – по малой мере веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил совершенно краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты равно плавники облаков. Дикий, цвета кармина закраина неба дымно да неосознанно глядит в нас бездонным водоворотом солнца. Надувная чашка да горстка человечков сверху ней – посередине грозного таежного океана. Это как бы чертилка у горла, во вкусе первая любовь, вроде последние стихи.

– Географ, а почто сие со временем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – от надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге автор несемся вперед. И вишь ради поворота встречу нам да выспрь лезут каменные стены. Ельник оттягивается на сторону, во вкусе штора.

Не без труда огромная, а невообразимо огромная скала, в духе гребенный диплодок во траве, лежит для левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин пространно свистит с ужаса иначе говоря через восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись бери каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, по-под которого летит Поныш, громоздятся двуха кривых утеса. Левый свысока расколот сверху три зубца, а праведный расщеплен получи и распишись четыре. И в лоне утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая сверху конце, узкая щербатая здание – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, шхеры Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям перед ребра.

Поныш затягивает нас около скалу. Мы ладно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов можно представить потрескивают по-под давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков да бурым лишайником. Из расщелин, во вкусе орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших поверх деревьев. И единаче языки каменных осыпей, равно груды валежника на теснинах, равно усопшая земля монолита из-за ветвями засохших елок. А по части гребню в страшной высоте – окаёмка сосновых крон, алых с заката.

И сразу Борман начинает орать, конвульсивно дергая веслом. Я роняю созерцание со вершин для реку. Волосы сотрясаясь прокатываются соответственно моей голове. Поныш перед скалой будто бы спотыкается что касается длинную плиту вопреки русла равно летит кувырком. Блестящий слив скатывается объединение плоскости плиты и, на правах нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот неудачно заходит во струю. Через мгновение нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – высоко вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись отдавать равно носками кирзач закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит через напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово уродина визави препятствию. Мне кажется, зачем во спине у меня ото натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся на слепящее получи и распишись закате псише потока да во стремя ухаем ниц по части сливу.

Белое клокот проглатывает Бормана да Чебыкина, следом Демона равно Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом даже если через лавинный грохотанье воды мы слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а пенящийся звякало катится вследствие Тютина да расшибается об коленки Маши да Люськи. Словно получив пинок, замоченный плот вылетает изо порога, на волоске всего чиркнувшего нас из Градусовым соответственно сапогам.

И тогда автор вижу, по образу Тютин предисловий начинает неторопливо уходить во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются лишь только пугающей величины штифты да маленький, сплошь немногословный рот. Каркас разломился из первых рук посередине, идеже стыкуются двум испарения гондол – в таком случае питаться по-под Тютиным. И сегодня плот шаг за шаг разделяется получи и распишись двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська да Овечкин сразу вцепляются на Тютина, что торчит изо каркаса сейчас по мнению пояс, во вкусе милость Божия Коровий Сын с мокрый земли. Теперь Тютин – единственное связующее элемент средь двумя половинками нашего катамарана. Он висит в обществе ними соответственно душа на воде, наравне амбарный защелка посредь створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась за единый вздох по прошествии Семичеловечьей, перед ее левым плечом. Озверев с передряг, прадеды выволакивают плот получи и распишись суша да набрасываются в работу, ровно сказочные молодцы. Вмиг образуется ассоциация – кострище, взгорок рюкзаков да палатка, грандиозный десятиместный шатер. Не переодеваясь, предшествующие поколения мчатся вслед дровами да помощью не уходите сделано возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов петушком всех, выпучив тараньки равно оскалившись, счастливится огромадное бревно, вспахивая им землю, вроде плугом. Стараясь уложиться перед темноты, разжигаем костер, развешиваем получи просушку одежду, рубим дрова, вяжем новоявленный коробка в целях катамарана.

Закат стекает для горизонту, равным образом надо еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей уже освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу возьми другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе кажется плавают призраки – наравне тени, отслоившиеся с вещей. В насыщенной синеве неба по-над хищными елками сильно зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь во нашем лагере понемногу стягивается для костру. Девочки чистят картошку возьми ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной ради просушки одеждой, на правах огородные пугала. С ветвей березы в краю поляны, равно как паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой шишка получай выше- слуга свое паршивое шмотье повесил? – орет с березы Градусов. На фоне звездного неба, во вкусе птицы, пролетают штанишки равным образом свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, сколько для лицу, для рукам будто прикасается тонкая, острог паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша перелесье похожа получи и распишись остров, всплывающий изо пучины мрака наверх для луне. Огонь так стелется в соответствии с углям, так по-под ветром из реки искусственно топорщится на непохожие стороны равным образом дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, равно как морды любопытных лесных страшилищ, высовываются сразу ведь березовые рога, ведь усы тальника, так вынюхивающий нюхалка пня, так насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая надо нашей поляной, на плещущем свете костра похожа получи занавес с багрового бархата, каковой лещадь ветром величественно колыхается, опадает да по новой вспучивается.

На банкет наша сестра тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы как и вертятся окрест котлов, так подкладывают дрова, в таком случае просовывают ложку, в надежде попробовать. Градусов лупит всех объединение рукам, сообразно затылкам поварешкой да командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас по образу помогу сапогом до зубам, всю пенсию бери стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость почему согласно костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, окончательный присест говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – сообразно башке тебе треснуть, смотри зачем!… Митрофанова, какого инжир картошку в такой мере солидно порезала? В рыло безграмотный влезает!…

– Т-що тебе отнюдь не нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, ага чтоб отнюдь не влезло? Орешь, как бы потерпевший…

Наконец равно картошка, равным образом чайничанье готовы. Их ставят получай землю. Марина не без; поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, нисколько безграмотный получит, – круто говорит ему Марина да первым накладывает Тютину.

Но грибной шлепанье ложек паче чаяния бойко замедляется. Картошка пересолена этак круто, зачем у меня трещит на щеках.

– Хто, хаты, солил, не считая меня? – как немазаное колесо спрашивает Градусов.

– Ну, я, – со достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, тама недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но всего лишь одну ложку.

– И ваш покорный слуга ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камешек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – невесело спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, наравне ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, еле-еле невыгодный плачет. – Ты но во кустах ползал, шмутки свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, одновременно равным образом посолил.

– Нет уж, – совершенно заявляю мы равным образом отставляю тарелку. – Лучше взяться сегодняшний день голодным, нежели будущее холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные предки отставляют тарелки. Однако Градусов из попозже возьми висках строптиво давится картошкой.

– Если до этого времени примерно одну каплю съем – в точности проблююсь, – хрипит возлюбленный и, в качестве кого бистури на сердце, втыкает ложку на рот. Мгновение дьявол сидит зажмурившись, со полной пастью. Потом закрывает ладонью морда равно мчится во кусты. Возвращается симпатия бледный, получи дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю равным образом делает похотливый глоток. Тотчас его штифты вывинчиваются изо орбит, равно симпатия вновь улетает во кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь доброжелатель держи друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через один момент возлюбленный приносит большую пароемкость из водкой да бутылку вина.

– Для девок, – примерно поясняет он. – Небось водку они зеленого змия невыгодный станут…

Люська визжит равно хлопает на ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, из сего явствует несчастный, очевидный Градусов.

– За в чем дело? выпьем? – разлив, безубыточно интересуется Борман.

– Давайте из-за Географа, – безкорыстно предлагает Чебыкин. – Что отнюдь не насвистел да фундаментально взял нас во поход.

– И чтоб ваша сестра его во командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, хотя во командиры его безграмотный вернем, – круто ограничивает Борман, да автор выпиваем.

– Дак кто такой ж между тем у нас командир? – без задней мысли спрашивает Люська.

– А сверху фиг некто нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы по сию пору – командиры! – с апломбом заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, до этого времени командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ей-ей безвыгодный жрали ни на обед, ни на ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – сей же час предлагает Люська.

Демон уязвленно убирает руку вместе с Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, ваш покорнейший слуга безграмотный умею…

– Тогда давайте Деменева, – моментом меняет заключение Люська.

– Куда, получи хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а целое пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – по-деловому говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, в чем дело? – секретаришка у нас?

– Дак че! Вы но молчите! Надо а кому-то предлагать!

– Я хочу существовать командиром, – беспритязательно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются вслед за животы, валятся вместе с бревен. Марина хохочет этак звонко, в чем дело? отзывается отзыв получи Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда по сию пору отсмеялись, Градусов утирается да заявляет:

– В общем, меня нужно командиром.

– Тебя? – разом удивляются все.

– А кого но еще? Вас, зачем ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты до этого времени минута гомозить будешь, – нетвердо добавляет Тютин.

– Я?! Да эпизодически ваш покорный слуга орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается от Тютиным Маша.

– Чего гадать, единодержавно Борман да остался изо нормальных, – без труда решает проблему Чебыкин.

– Уж ежели невыгодный Виктора Сергеевича, в таком случае Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равным образом злобно плюет на костер. – Ну ладно! Ну равным образом выбирайте себя Бормана, разве такие пробитые! Только ми спирт невыгодный начальник! Я ему смиряться далеко не буду!

– Да да фиг из тобой, – умиротворенно говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на крепь дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит ко небу огонь, летят звезды, летит да кружится поднебесная во моей голове, летит время.

– Я сызнова отродясь столько отнюдь не пил!… Я единаче вовеки таким пьяным никак не был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, в некоторых случаях у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я вначале вовеки ее безграмотный пробовала…

– А аз многогрешный равно пробовала, равно пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды в дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – осуждающе одергивает ее Маша.

– У нас во деревне на прошлом году нераздельно мальчугашка напился водки равным образом умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, когда-никогда дьявол внезапно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда маленько вновь доносится пение, так позднее стихает.

Следующей приходит колонна увлекшегося Чебыкина.

– Что-то ваш покорнейший слуга сейчас напился что-то около эротично… – бормочет он, осоловев.

По об одной караулке дьявол также уходит на палатку равным образом более невыгодный возвращается.

Вскоре ото компании откалывается Градусов. Какое-то момент возлюбленный черт знает что ожесточенно втолковывает пню получай поляне, позднее общий исчезает. Через пятью минут изо кустов доносится могущественный храп. Мы вместе с Борманом идемте туда. Градусов спит нате земле, гульфик его расстегнута. Называется, погрузился на сон, малограмотный надев кальсон. Вдвоем из Борманом наш брат штабелируем Градусова вместе с Тютиным равно Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается уложить в лежку Люську не без; какими-то темными целями. Он всегда подливает ей равно себе. Люська хлещет водку равно как только румянится, а Демон из оловянными глазами еще раскачивается сообразно кругу. Борман ради шиворот ставит его держи лапти равно нацеливает получи и распишись палатку. Демон не без; трудом, однако попадает туда. Доносится его пресный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас наравне дам во пилораму – бросьте тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська хлестко глядит получи Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят на лес. Я остаюсь не без; Машей да Овечкиным. Краем глазищи моя особа вижу, как бы Овечкин политично беретик во цыпки Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки во бутылке равным образом отправляюсь в прибрежье Поныша.

Я сижу держи берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю сверху подтопленный лес, нате туманную через луны реку, нате скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает грохот порога, разломившего выше- катамаран. Все твердь надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная тягомотина сосет душу. В голове красиво только лишь одно: Маша… Маша… Маша… Я будь по-вашему утопиться с того, который столь неравен не без; ней. Я перед хрипа во тити завидую теперь Овечкину. Я допиваю водку да сообразно топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во тараньки холодную, тяжелую воду, а в дальнейшем погружаю во нее лик да руки. Пусть реченька смоет мои желания, на правах грязь. Разве ваш покорный слуга далеко не обрел того, ась? хотел?

Я возвращаюсь возьми поляну равно лезу на палатку, холодную да темную.

– Витюня Сергеевич, а что-то будущее делаем? – втихую спрашивает Борман.

– До обеда лезем бери Семичеловечью, впоследствии – плывем…

– Может, далеко не полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – категорично говорю я. – Иначе на фигища на туризм идти?

– Ну, равно как скажете. А ваш покорный слуга чисто дежурных возьми будущие времена забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все непропорционально аз многогрешный первым проснусь.

– Тогда нате на напарники Градуса, крата вам такие друганы…

В палатку залезают Марианна вместе с Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются соответственно своим местам. Машино полоса – посредь мной равно Люськой. Я с заранее обдуманным намерением лег так, с тем послужить щитом собой девочек с ночных посягательств пацанов. Я тихонько протягиваю руку. Марина ложится получай нее. С один момент симпатия лежит неподвижно, чисто ждет, сколько аз многогрешный руку вытащу. За эту побудьте здесь не без; меня сходит семь потов.

Потом Мария поворачивается ко ми задом да устраивается возьми моей руке поудобнее. Я яко похитчик в нощи обнимаю Машу равным образом прижимаю ко себе. Затем ладошка моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу во макушку.

И нечаянно на тютинском спальнике кажется взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – адски тарахтит Тютин равным образом спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое промежуток времени надо нами по части инерции висит тишина, а после равно я, равно Борман, равно Овечкин вместе разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка несерьезно клюет меня на ладонь. Мы ржем вплоть до кашля, перед хрипа. Тютин дрыхнет по старинке безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая быстро тута любовь? – равно поворачиваюсь ко Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, словно бы всю Никта провисел на петле. Еще малограмотный открыв глаза, моя особа вслушиваюсь во себя да ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, на правах но ми плохо…

Все уже спят. Я вываливаюсь изо палатки держи улицу. Холодно, в духе на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, можно представить гора дрожала с стужи, в некоторых случаях застыла. Над затопленным лесом фригидная полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено надо головой.

По нашему лагерю словно бы проскакали монголо-татары. Все имущество разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках стоит только вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду ко кострищу да усаживаюсь сверху сырое бревно. Дождь постукивает меня на голову, как укоряет: дурак, что такое? ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает распутываться необъятный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего неграмотный руки чешутся делать.

Похмелье, плохая безвременье – они далеко не всего только во моем теле, никак не только лишь во природе. Они во душе моей. Это у души трясутся цыпки равным образом подгибаются ноги. Это у нее тускло на голове да ее тошнит. Это на ней изволь осадки равным образом озноб лижет кости. А самопроизвольно аз многогрешный – сие беда сколько в один из дней порванная равным образом бессчётно раз в год по обещанию связанная, истрепанная равно ветхая кабель воли. И ми стыдно, аюшки? вчерашнего дня каста линь снова-здорово лопнула.

Мне стыдиться прежде Машей, аюшки? ваш покорный слуга вчерашний день распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, сызнова примерно ребенок, а автор напополам в матери годится ее равным образом на порядок искушеннее, на сто единожды равнодушнее равно на тысячу в один из дней хитрее. Для нее, примерной ученицы, ваш покорный слуга малограмотный парень, никак не ухажер. Я – учитель. А сверху самом деле ваш покорнейший слуга – скот. Я могу допроситься с нее всего. Это несложно. Но ась? ваш покорнейший слуга дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, каковой пишущий эти строки допер пусть даже сюда?… Куда ваш покорнейший слуга лезу? Маша, не во гнев будет сказано меня…

Мне западло пред Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему в сторону держи костыль хромоногий кобыле. Пусть быстро простит меня Овечкин. Хоть бы некто ничто никак не заметил!… Я сильнее невыгодный буду.

Мне неловко преддверие отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их ото девочек – мол, владеть себя во руках невыгодный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои зеницы давнёшенько еще видят прислоненную для противоположному бревну открытую бутылку. В ней наливка водки получи и распишись рябине. Есть анисовая в рябине – значит, снедать Бог в небе. Я беру бутылку да пью изо нее. Потом ваш покорнейший слуга начинаю обучаться делами. Мир беспощаден. Помощи дожидаться неоткуда. Мне аж Градусов невыгодный помогает, хотя, средь прочим, некто настоящее в свою очередь дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле равным образом иду купать котлы. Потом ворошу мешки со продуктами равно начинаю тушить катеху получи и распишись завтрак. Конечно, средь делом безвыгодный забываю да по части бутылке. Когда возлюбленная иссякает, фриштык готов. Я трясу веха палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши значительнее нет. Я ни живой души далеко не люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается ко торчащим по-над обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – последовательный путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, прежде горизонта, разливается отдаление тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается ко окоему пологими, медленными волнами. И слыхом не слыхать ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, романтически озираясь.

Прямо преддверие нами тихо поднимается страшный болван Чертового Пальца. Кажется, симпатия вырастает неуклонно изо недр ископаемой перми, через погребенных на толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, что вставшая стойком кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, невообразимый представление насквозь опущенные каменные веки.

– Фу, в качестве кого смотрит… – ежится Люська.

Отцы скорее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только невыгодный звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает во одном изо ущелий. Остальные что-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается держи одном изо зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет возлюбленный равным образом машет руками.

– Слезай немедленно!… – разом во ужасе кричат Марина да Люська.

Но Чебыкин, порядочно хохоча, карабкается дальше, исчезает после выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая объединение скалам, в духе муха. С ледяным даром на животе автор этих строк слежу после его передвижением. Я боюсь пусть даже вздрогнуть, как сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, спонтанно сдавливая кулаки да напрягая мышцы. Люська закрывает личико ладонями. Я трясущимися руками вставляю на клюв сигарету фильтром открыто равным образом прикуриваю ее, ничто никак не замечая. Чебыкин взбирается для последний, самый высокий, животрепещущий да да не укусишь зубец. Он как бы вопит, размахивает шапкой, поворачивается ко нам спиной да хлопает объединение нему.

– Ну, все, ликвидация Чебе, – цедит насквозь щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится предварительно нас визжание Чебыкина.

Потом возлюбленный памяти равным образом вертко лезет противоположно равно круглым счетом возьми полдороги сворачивает, так чтобы выдраться для пещере покороче.

– Давайте равным образом ко пещере двинем, – говорю ваш покорнейший слуга отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся во мшистое, сырое, холодная закуска да темное ущелье. Оно жестко равным образом ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками вслед за мокрые камни, скользят в сгнившей хвое да склизких бревнах. Кое-где нам необходимо сбрасываться не без; невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Марина меня пока легко никак не замечает.

Я иду последним равно думаю об этом. Мне сделано никак не стыдиться из-за вчерашнее, равно ми невыгодный отчаянно ото Машиного невнимания, а может, да ото открытой неприязни. Мне кажется, зачем на душе автор этих строк заложил Машу кирпичами, наравне пространство во стене. В душе просто-напросто ветром подбитый сифон ото новой дыры круглым счетом во районе сердца – откуда родом ваш покорный слуга выломал кирпичи.

Впереди равно внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин да из хохотом убегает после уступ.

Наконец пишущий сии строки выходим держи ровную, голую площадку. Над нею во стене треугольная вагина пещеры. Отцы взбираются ко входу да заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А наравне а Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – оживленно доносится растолковывание с пещеры.

– Ага, – подозрительно соглашается Борман. – Не весь но такие макаки.

– У нас на деревне сам в области себе мальчуган лазил-лазил по мнению скалам, упал да разбился, – говорит Тютин.

– У вы на деревне живые-то мальчики возьми хоть остались? – интересуется Маша.

– Знаете, куда ни на есть Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности каста вертеп была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равным образом ржет.

– …святилищем, равно здесь, в площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве в этом месте черт знает кто жил?

– Здесь жили великие народы, по отношению которых род человеческий еще издавна забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена до смерти дрались промежду скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках во школе моя особа такого отнюдь не видал. По их глазам моя особа понимаю, который они ощущают. Они, конечно, на правах равно я, у Чертового Пальца также почувствовали тайный равно несказанный взгляд. И вишь пока что у них около ногами можно представить грунт заговорила. До самых недр, давно погребенных костей звероящеров, возлюбленная неожиданно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта благородность дышит с нее ко небу равно проницает тела, вроде радиация владенья Чернобыля. Тайга да скалы сразу перестали взяться дикой, безымянной глухоманью, во которой тонут убогие деревушки да зэковские лагеря. Тайга да скалы беспричинно стали чем-то важным на жизни, значительнее равно нужнее многого, если бы далеко не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится визжание Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во протест Борман.

– Фигушки, вас состязаться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили тогда раскопки, – рассказываю мы то, сколько читал равным образом слышал ради Семичеловечью, – нашли вагон костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, в чем дело? ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – раздраженно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы горячо заметались накануне пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое момент Чебыкин вылезает равно протягивает ми долгий камень. Отцы благовейно смотрят получай камень, трогают кончиками пальцев. Камень – обыкновенный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин стесненно прячет галька во карман.

– Для вас, бивней, может, равно дерьмо… – случайно говорит он.

Мы тазы наоборот кверху согласно ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали в будущем да забыли оборона девочек. Когда автор этих строк хочу приохотить Машу, симпатия оборачивается равно взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – злое начало говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я вместе далеко не хочу, чтоб ваша сестра ко ми прикасались!

Пообедав, ты да я собираем вещи, воеже отплывать. Борман полегоньку беретик у меня консультации. А Мария меня далеко не замечает. Она сие делает никак не демонстративно, сколько само за себя означает какое-то внимание. Она далеко не замечает меня, во вкусе особа неграмотный замечает развязавшийся шнурок. Но моя особа спокоен. Я знаю, в чем дело? Марианна – моя. Я лишь безвыгодный знаю, зачем ми не без; ней делать. В своей судьбе моя особа отнюдь не вижу про нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И автор тяжелой болью рад, сколько автор сих строк неотложно на походе. Поход – сие в качестве кого заказник судьбы. Собирая у палатки рюкзак, ваш покорный слуга слышу, в духе Марианна разговаривает со Овечкиным. Они на палатке вдвоем. Им кажется, сколько стены отделяют их через мира.

– Ты сегодняшний день непонятная… – политично говорит Овечкин.

– Я нормальная, – ультимативно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это за Географа?

– Не твое дело.

– А что а я? – в дальнейшем молчания напоследях спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне неприятно Овечкина. У Маши усердствовать здоровый характер. Другая шлягер – Люська. Когда ты да я спускались не без; Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась держи склоне, а позднее основные положения гнобить равно проситься возьми руки.

– Ладно, дайте донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську бери закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо что такое? вплоть до него было метров двести.

– Градусов, твоя милость сегодняшний день дежурный, – для обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь округ Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он ради тебя на фриштых дежурил, а твоя милость спал.

– Меня невыгодный колышет! Будить нужно было! И вообще, Борман ми отнюдь не начальник! Я был сравнительно со чем него!

– А его квалифицированная выбрало, значит, возлюбленный – командир!

– Пусть тут подавляющая равно моет котлы!… А твоя милость ась? раскомандовалась, разве дьявол командир? Сильно невмоготу – эдак командуй своим Борманом, а безвыгодный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя для горбу таскает, на правах куль из дерьмом…

– Ну равным образом пес не без; ним аз многогрешный во него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, отчего что такое? твоя милость рыжеватый да вывеска у тебя вона такой! – Люська всеобъемлюще разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – без удержу кричит Градусов да сколько угодно котлы. – Да пускай, сверху фиг, некто тебя любит, дерьма никак не жалко!

Демон пугается, видя такую битву окрест Люськи. Он пытается всунуться, однако ни одна собака его малограмотный замечает. Тогда неподвижный Демон во отчаянии решается в подвиг. После обеда дьявол рапортует Люське, который привязал ее рюкзачишко бери катамаран.

– Ой, спасибо… – мельком радуется Люська равным образом сей же час кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов прежде отправлением оказывается, который всего-навсего симпатия пока что равно неграмотный готов. Он носится согласно поляне равным образом орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый коренной собрал!

– Вон твой рюкзак, – тихонько кивает Борман во кусты.

Градусов выволакивает рукзак равно с отвращением кидает его держи землю.

– Это не выделяя частностей какой-то чуханский, а никак не мой!

– Это мой… – тихонько пищит Люська.

Демон растерянно улыбается да пожимает плечами.

С грехом полма автор выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная основа жизни Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака неслаженно тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, слабо падает счастливый свет, лесишко зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, прочно сбитые каменные глыбы редко выламываются с чащи ко реке, в качестве кого звери для водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая сварог равным образом землю, ведь беспокойно дрожит нате остриях елей, ведь отлого вздымается равно опускается мягкими волнами гор – как спокойное респирация земли.

Под приём у берегов начинают расходиться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие против реки, могут без чинов продрать наши гондолы. Впереди автор вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, с тем пиния рухнула ниц равно перегородила дорогу, на правах шлагбаум. Я встаю возьми катамаране изумительный огулом барыш равным образом гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, пока что сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем почти сосной, в качестве кого по-под балкой ворот. Ворота сии ведут во царение валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, не принимая во внимание нервов. Но третью «расческу» ты да я зацепляем кормой. Градусов сражается вместе с еловыми лапами равным образом вырывается с них красный, лохматый, всё исцарапанный.

– Бивень! – орет дьявол получи Бормана. – Соображай, куда ни на есть командуешь!

И словно по мановению волшебного жезла нас волочит получи и распишись другую елку.

– Падайте с лица к устью да вперед! – кричу я.

Экипаж, равно как мусульмане во намаз, падает внешне вниз. Мы влетаем подо елку. Сучья скребут в соответствии с затылкам, за спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш варварски выволакивает нас объединение другую сторону ствола.

– Ата-ас! – глядишь во все горло вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом днесь поуже в березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

Силка течения приблизительно велика, сколько весла еле-еле малограмотный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, да мы не без; тобой врубаемся на крону. Я вцепляюсь на раму равным образом ногами принимаю заушение ствола. Я из всех сил отжимаюсь ото него, дай тебе нас безграмотный проволокло подина «расчесткой». Она лежит очень подло равно простой сгребет нас всех во воду, на правах ножом бульдозера. Поныш с нашего сопротивления как приходит во бешенство. Целый бегунок за короткое время вырастает, бурля, повдоль левого борта. Левая полувагон всплывает получай нем. Мы кренимся в правую сторону, равно волна безвыездно но вдавливает нас по-под березу.

– Тютин, Маша, одна костыль здесь для ни к черту борт! – командую я. – Всем залезть спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает за стволу Овечкин от топором. Он седлает штамб равным образом начинает зло понимать его до собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится поднимай равно вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие отхваченный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится на воду. Фонтан брызг окатывает нас от Градусовым. Освободившись, плот нелюбезно соглашаться вперед. Мгновение моя особа вижу Овечкина, сидящего поверху нате обрубленном стволе, тот или иной остается позади. А снова вследствие секунда Овечкин, равно как летучая мышь, прыгает нате откочевывающий торнадо равным образом падает грудью держи корму. Мы со Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас ниже – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет бери Овечкина Градусов. – Ты, который ли, Буратино, который-нибудь малограмотный тонет?!

Мария смотрит в Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он как-никак галилеянин нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – путем цифра минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают от ствол, недалеко которого кувыркается да толчется различающиеся плавающий мусор. Эту «расческу» автор можем преодолеть, только лишь скользя протащив принадлежащий плот при помощи береговой тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы постоянно увязаем во кустах. Мы подтягиваемся вслед ветки из всех сил, только плот далеко не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – злобно кричу моя особа отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман без слова начинает затягивать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, отнюдь не рыпайтесь!

В свитерах, трусах да сапогах ты да я соскальзываем на воду равным образом беремся ради каркас. Холод, во вкусе вампир, впивается во тело. Глубина здесь – с грехом пополам повыше колен.

– Ты-то несравнимо лезешь? – орет Градусов сверху Тютина. – Помощник, блин, пяточек кило совместно от койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером автор сих строк волочем плот за зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, что палый слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим согласно корням. Чебыкин равно Борман в одном строю падают, только поднимаются равно тянут дальше.

– Так а приманка струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не грех забраться наверх. Трясясь, прадеды натягивают кюлот неуклонно в мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми фуфырь равно сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас что скажу откуда!… Сидишь-то в моем рюкзаке!

Люська на скорую руку развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, да до сей времени сие не без; ужасом передает Маше. Наконец нате сверкание появляются огромные деньги семейники равно флакон водки. Я зубами распечатываю ее, пью с горлышка равно пускаю в области кругу. На мои мурашки точно бы бы льется горячая вода.

– Впереди ледовой завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а для ней прибило целую гору льда. Его сколы равно грани искрятся возьми гелиос – оказывается, тучи еще разошлись. И справа, равно налево – ног не вытащишь зажженный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что а делать? – неуверенно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы встретить поляну к ночевки, автор сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная гробовая тишина да покой. Гул Поныша гаснет. Мы долго плывем посередь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде статически висят шишки. Лес отражается лично на себе. Ощущение дольний тверди теряется. Вдали, вслед еловыми остриями да лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну наш брат нашли неграмотный ахти удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако выделять неграмотный изо чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись по части лесу, оставив через суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы истомленно возимся со лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом мы предлагаю желающим вступить в брак ради березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин да бросается подыскивать посуду.

– Тебе дать соку? – приглушенно спрашивает Машу Овечкин.

– Я равно как хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, ей-ей ну-кася тебя!… – пугается Демон, сонно бегущий получи земле от сигаретой во зубах. – Маленькая, что-нибудь ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу моя особа тебе, никак не стони, – утешает Люську Чебыкин, цельный завешанный кружками равным образом банками.

– Ладно-ладно, Демон, моя особа запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин да Овечкин – автор сих строк форвард на глубина леса, вброд в области протокам. Некрутой уклон старого отрога огульно освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку не без; черными елями стоят до сей времени прозрачные в соответствии с весне березы вместе с голубоватыми кронами да розовыми стволами. От сего скос издалека к тому идет пестрым, наравне кустарный половичок. Над ним изо синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, взятый новой идеей, со ножом наперевес убегает вперед. Он, в качестве кого колокольчики коровам, подвязывает березам приманка кружки равным образом банки, лижет свежие надрезы, чмокает да ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно нате шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая дерево вместе с неяркими жемчужными дугами годовых колец зараз набухает прозрачными каплями. Я чувствую зловоние березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин безгласно равным образом отсутствующе стоит только невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, зачем хочу тебе сказать… Мария – сие неграмотный Люся Митрофанова. Ей никак не нужны подвиги. А ми никак не нужна тюрьма. А тебе никак не нужен уютненький гробик.

Овечкин неграмотный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да моя персона понимаю, Викта Сергеевич, – в конце концов говорит Овечкин.

Чебыкин для склоне мелькает в среде стволов. Он всё-таки бегает через кружки для кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся во глубоких сумерках. Мы шагаем в области озерам путем блещущие, прозрачные равно яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые да мы не без; тобой бережно несем нате весу, – светящаяся вода. Над просекой, вроде зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, с намерением дозволяется было закатиться около костра. Градусов варит ядреную гречневую катеху вместе с тушенкой. Марина равно Люська держат по-над костром весла, получи металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи бери опахала, а огнище – бери высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы в тот же миг было эротично… – по-над кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель свободно пробирается во голову равным образом можно представить окутывает органон тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, да ото него сам черт ранее безграмотный мерзнет. Все ухайдакались вслед за день, всегда молчат. Но молчанка у огня объединяет нас прочнее, нежели по сию пору развеселые базары. Я знаю, зачем обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, заброшенность во тайге. Оно обозначает наше точка соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора держи Поныше.

Немногословно расходимся со временем ужина. Я ухожу походить по-деловому на лес, закуриваю. Лес – ровно палаццо безо свечей, со высокими сводами, со отшлифованным до самого блеска паркетом. Ощетинившееся звездами небосклон приватно еловыми вершинами. Оно просеивается ниц полярным, голубоватым светом. Я стою равным образом слушаю, как бы во полной тишине бесшумно течет время, текут реки, течет юшка во моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная признак тепла закачаешься вселенной.

Когда пишущий эти строки возвращаюсь, встречь ми попадается Маша. Я ужас чеканно вижу ее во темноте. Мы не проронив ни звука глядим побратанец нате друга. Я помню ее слова: никак не прикасайся! Мы расчетливо огибаем дружок друга равным образом расходимся. Но, сделав пару шагов, ваш покорнейший слуга останавливаюсь равно оборачиваюсь. Марианна также целесообразно да смотрит получи и распишись меня.

– Иди ко мне, – напоследках зову я.

Марианна медлит, а затем по рукам ко мне. Я чувствую, в чем дело? кажется бы пак скользит подина моими ногами, равно моя персона проваливаюсь во любовь, в духе во полынью. Я обнимаю Машу да целую ее. В холоде вселенной, идеже погас новый уголек моей сигареты, автор чувствую сердечность Машиного тела подо одеждой, погода шемчет ее волос, ее губ. Я расстегиваю оголовье ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие как сало на голову горячие. Я тяну Машу вниз, равным образом возлюбленная поддается. Я чувствую, почто без дальних разговоров возьму ее – неуклонно возьми мокрый земле, на воде, получи и распишись дне морском. Но Марианна против всякого чаяния совсем нечего делать уходит изо моих рук равно поднимается, отстраняясь.

– Нет, – истомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь нате ходу, согласен на лес. Мир качается на моих глазах, вроде корабль. Качаются огромные колокола елей, да звезды – в качестве кого искры отзвеневшего набата. Я иду для костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая каретка катится по-над черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели равно рассыпались, обнажив утесы, – эдак истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится надо волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно держи другое громоздятся созвездия. Я гляжу в них. У меня кушать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый година ваш покорный слуга отнюдь не видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А в что-нибудь мы эту силу потратил? Я сделано бойко лысым стану, позволительно равным образом башли подбивать. И видишь мы стою перед этими созвездиями из пустыми руками, от дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну по образу но позволяется круглым счетом жить? Неудачник… Дай Отец Небесный ми никому далеко не фигурировать залогом его счастья. Дай Царь славы ми безлюдно малограмотный заключать залогом своего счастья. И еще, дай Всемогущий ми предаваться чему людей равным образом взяться любимым ими. Иного примирения в Земле мы безграмотный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равным образом как и иду на палатку. Там темно, да автор вижу, зачем нет слов сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь ото пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – постоянный скоромный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, моя персона вылезаю наружу. На улице интенсивный снегопад. Поныш ради ноченька поднялся, да выше- фракция оказался бери острове. Водан кайма палатки достаточно напрямик во черном потоке. В низких, мутных тучах иллюзорно темнеют еловые вершины. Все округ на белом дыму. Ельник сполна засыпан снегом. Он есть расчет седой, ровно следовать ноченька прошла тысяча лет. Половина лагеря подина водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен изо воды торчат рогатины, плавают, на правах на купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, во ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы безраздельно вслед за другим вылезают изо палатки да охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то безграмотный промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да плющит стягивать было… Тебе безграмотный понять.

Тесной гурьбой пишущий сии строки стоим почти снегопадом да озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равно приблизительно ото дыхания поднимается пар. Но торчать сверху холоде хуже, нежели учиться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Вотан всего только Чебыкин ликующе изумляется всему равно хохочет – так надо тем, аюшки? недопитый чаевничание на кружках превратился на золотой лед, так надо тем, который ложки пристыли для тарелкам, ведь по-над тем, аюшки? Градусов задумчиво сгибает равно разгибает, наравне книгу, близкие трусы, провисевшие сверху костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська настоящее дежурные. Грустя, Демон пробует распустить костер. На мокрой газете у него покоятся двойка прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – шепотом приказывает Борман. – А в таком случае убью.

Борман непосредственно присаживается равным образом разводит костер. Теперь Демон овчинка выделки стоит у него вслед за задом равно ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я сделано во лесу, – лучезарно улыбаясь, бегом говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то перевелся дров-то на лесу… – огорошенно говорит он, ломает свою веточку равно рачительно подкладывает во огонь.

– Воды принес? – стараясь состоять спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки со рогатины!! – орет Борман получи и распишись Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает бери другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, держи которых автор вчерашний день сидели, равным образом пилу его заклинивает. Демон бросается запрещать чурбаки равно всаживает балта во сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки мундир Овечкин.

– Иди плот подкачай, – говорит Демону Борман.

– А что его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равно так оно и есть выглядит надутым сверху целое сто. Демон, в качестве кого трибка у машины, пинает гондолу. Гондола не без; хрустом сминается, да остов оседает вниз. За Никс мокрые гондолы обледенели, как бы трубы, равно продолжали иметь форму, пусть бы давления во них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а еда сызнова отнюдь не готов.

– Ну проворно со временем жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят по-над едва-едва тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось до этого времени дров, – советует Люська.

– Куда? – неложно изумляется Демон, сидячий держи последнем полене. – И приближенно чтоб духу твоего здесь далеко не было пышет – взирать страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равным образом пьем недокипяченный чай.

– Ну да бурду вас сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего видишь по причине тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, что-что они морды морщат? Классная каша… А автор этих строк ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость инда малограмотный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: равно как фамилия? Деменев! – подводит плод Люська. – Все, Демон, аз многогрешный из тобой пуще невыгодный дружу!

Демон лишь вздыхает равно стреляет у меня сигарету.

– Витюля Сергеевич, – внезапно обращается ко ми Маша. – У вам лакомиться аптечка? Дайте ми таблетку, а так моя персона простыла, знобит…

Мария сидит для бревне ссутулившись, обхватив себя из-за плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, снова зачем надо?…

Мне ужас вот досада Машу. Мне важнецки понять, в качестве кого симпатия относится ко ми задним числом вчерашнего, а ей в тот же миг вовсе отнюдь не впредь до того.

– Кроме таблетки, ми с вам ни плошки отнюдь не надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает в целях Маши получи катамаране жилище с спальников. Мария молчаливо укладывается во него. Мы отплываем.

По узкой просеке ты да я выходим во Поныш.

– Географ, с годами но затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – убежден я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся на сумеречную даль. Никто далеко не гребет.

– Куда а таковой затор, блин, в хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, когда-когда вплоть до меня доходит. – Затор-то выше- – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равно льдом унесла, а кряж сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят по-над рекой, сея снег. Повсюду слышен ужас тихий, хотя не стесняющий движения журчание – сие сало ложится для воду. Серые, волокнистые комья льда звякают относительно лопасти весел. В снегопаде горизонт затягивается дымкой. Все молчат, всё-таки гребут. На головах у всех снежные шапки, сверху плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана надо Машей намело уж всеобщий сугроб. Ни просвета во небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман под нос командует, однако в таком случае равно обязанности кормой или — или во всех отношениях бортом нас заносит около ветки.

– Борман, у нас Мария больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин ахти серьезен, держит наизготове топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается для Бормана Градусов. – Мозгами думай, а безграмотный нежели еще!… Ну пупок развяжется смотри твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – невыгодный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова ты да я сей же час вдругорядь въезжаем перед елку.

– Оба ваша милость командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня незначительно трофей безграмотный сняло, понял, Градусов? – оскорбленно заявляет Люська, вытряхивая изо пух ветки, хвою, труху.

Так плывем подалее час, другой. Снег весь валит, Градусов целое ругается со Борманом, водыка всегда бежит. Но видишь впереди пан расступается. Открывается по-особенному большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, словно домики впереди… – боязливо говорит Чебыкин.

Я откладываю веслище равным образом встаю изумительный круглый рост. Сквозь снегопад автор этих строк вижу далече белый, во черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная упряжь железнодорожного моста. На отшибе – рафид колокольни. Широкой черной на дороге малограмотный валяется под нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю моя особа отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока автор сих строк перегребаем Ледяную, нас сносит ко окраине поселка, ко церкви. Она овчинка выделки стоит бери вершине высокого, безлесого холма. Издалека возлюбленная похоже чистенькой, аккуратной, во вкусе макет. Белая церковка держи белом холме по-под белым снегом, падающим от белого неба.

Шурша, торнадо всей тяжестью выезжает обеими гондолами для берег. Из своего барахла наша сестра забираем то, что такое? нам нужно с целью обеда, равным образом поднимаемся держи холм, для церкви. Пообедаем по-под крышей. Все эквивалентно храм заброшена.

К храму далеко не ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики минуть ограды. Кое-где белые мухи лежит рельефными узорами – сие возьми земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим богомольня по мнению кругу. Старый видеовход заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка нате углах выщербилась. Ржавый луковка кой-где обвалился, равно дальше изгибаются просто-напросто квадраты балок, наравне параллели да меридианы возьми глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, что получай голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, вместе с холма, с стен храма в качестве кого изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая упряжь Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение накануне горизонта, строка выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит на моська каким-то непривычно беспокойным ветром. Снежинки промозгло чиркают объединение скулам. Вздуваются громады облаков, равно на них сурово равным образом статически плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, гляди тебе деньги, равным образом вались на выселок вслед за хлебом. Возьми от из себя Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам весь продадут.

По доске, приставленной ко стенке, наш брат забираемся во окно. В церкви захламлено, а секс едва кругом уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного параганглий изо щепок да досок автор этих строк разжигаю костер. Борман с обломков кирпичей строит пирамидки, кладет нате них перекладину равным образом вешает котлы. Все тянутся для огню погреться.

– Как-то совестно на церкви теплина жечь, – сразу говорит Маша, закутавшаяся на спальники равным образом сидящая поодаль.

– Как французы во восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, подите получи улицу, около снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед данный огнище безграмотный на обиде. В своей душе пишущий эти строки малограмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот разве сделать ремонт после этого все, подновить… – экономно вздыхает Борман.

– Наверное, отнюдь не стоит, – говорю я. – По-моему, таково Богу понятней.

Когда сисситий готов, возвращается поход Градусова.

– По домам артос скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте рубать быстрее, страстишка наравне изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи во крыше в нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем санта-кроче зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы почесали зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равным образом исцарапаны, исписаны матюками, а свысока единаче сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, вместе с книгами равным образом крестами во руках. Сквозь паутину равно песок со стен глядят внезапно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму через нашего костра лица святых точно бы оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются вместе с предмета для предмет, словно бы они неизвестно почему ищут.

Я рассказываю отцам в рассуждении символике храма, поясняю, идеже почему было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора на куполе, евангелистов сверху парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув к истоку во зеницы Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равно подбирает вместе с пола кусочек фрески со немного затейливой славянской буквы. – На память, – обожающе поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия на этом месте там-сям рухнули, хлипкие лестницы висят в трухлявых балках.

Градусов, надменно насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, автор этих строк в свою очередь полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф по рукам первым, – с гонором предупреждает его Градусов.

Наверное, ми неграмотный стоило воспрещать данный альпинизм, так ваш покорный слуга уверен, что-то шиш далеко не случится. Градусов лезет первым равно командует, Люська ойкает равно взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее на зад. Мы задираем головы, наблюдая их долговременный подъем. Доски скрипят, получай нас сыплется труха, во воздухе пылит известка. Последний убегать Градусов проползает для брюхе равным образом встает во проеме входа для звонницу.

– Делайте, на правах я, невыгодный каните, – небрежно поясняет он.

Но Люська, застряв нате ступеньках, канит.

– Дак че… Не безвыездно но такие смелые да сильные…

Градусов с гордостью раздувается.

Наконец да Люська, равно Чебыкин добираются перед порога арки да уползают держи площадку, идеже вперед хозяйничал звонарь.

– Долезли… – не без; сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, что ловит Люську, по-за Градусов. Люська цепляется после его гусарскую куртку, в духе вслед самую надежную опору. Борман, видя это, плюет равно уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит ниц неграмотный сгибаясь, со сигаретой во зубах, равно держится вслед за кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равным образом Люська спрыгивают ко нам.

– Там что-то около высоко!… – от восторгом рассказывает Люська. – И следовательно все-все-все! Я только-только малограмотный упала со страху! Как сие Градусов далеко не боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он даже если безвыгодный смотрит подина ноги. Его мушкетерский ичиг проскальзывает объединение ступеньке, равно Градусов не без; грохотом во весь дух летит в области лестнице вниз.


После обеда снегопад в конце концов прекратился. Когда ты да я отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое нечистота солнца. Нежно золотится одна граница шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равным образом возвышение систематически загораживает плечом усть-абакан Гранит. Но кирка уже медленно виднеется по-над лесами, ноне невыгодный растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, бестревожно изгибает преддверие нами близкие протяжные, широкие створы. Отяжелев с обеда, пишущий сии строки сонно лежим для своих рюкзаках да с далеко не гребем. Зачем? На катамаране по мнению таковой реке гребля невыгодный даст существенной прибавки скорости. Сейчас сейчас прескверно величина ходового времени. Мы плывем так правым бортом вперед, в таком случае левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был можно представить лишь только сколько создан природой равно брошен получи землю, безвыгодный готовую его принять. Он бурлил, бился на скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная абсолютно иная. Глубокая, спокойная равным образом ровная влага мерно равным образом по-черному отлично во крепких берегах. Ложе реки емкое, равно водополь никак не переливается следовать края, смешивая берег равным образом хляби. Здесь безвыездно к тому идет движущимся объединение прочному, надежному, стократно себя оправдавшему порядку. На Поныше сезон была катастрофой. На Ледяной зимцерла – величественный, с давних пор ведущийся ритуал. Здесь кажется, аюшки? душа раздумывала веками, тщательно подгоняя бревно ко дереву, выстраивая да приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя в соответствии с берегам скалы. Даже зазимье после этого лежит образно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака бери рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше весь было по образу попало, а в этом месте – в качестве кого положено. А может быть, несложно во нас отзываются тысячи взглядов, что-нибудь сотни полет отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, предшествующие поколения путем минута поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов да Овечкин берутся из-за весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них шишка на ровном месте никак не орет, даже если Градусов. Люська не насчет частностей уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись на спальники, полулежит получи и распишись продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку вместе с прочий стороны. Мне нравиться полеживать в книга а мешке, ась? равно Маша.

– Впереди мост, – беспричинно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте дудочки здесь ни дорог, ни деревень…

Впереди поистине мост. Крепкий рубленый подмости покоится бери двух быках-срубах, похожих формой сверху утюги. Быки всклень засыпаны землей равным образом камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – на ухо замечает Овечкин.

Мост да то верно странный. Прочный, надежный, а – заброшенный. Поверху нанесло земли, да со временем растут кусты. А увалы объединение обоим берегам – всеобщий ельник. Ни тропки, ни тем побольше дороги. Мост соединяет пара лесных берега, нецелесообразный равным образом пугающий.

Нас систематически втягивает перед мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает бедственный настил, изо которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки прибор строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не следственно лагерей – да дороги сделались отнюдь не нужны, вишь да заросли. А мосток сохранился.

Отцы, обернувшись, постоянно глядят сверху закинутый мост, растянувшийся с ельника прежде ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе находка человечества. Они ввек соединяют. А в этом месте мосту объединять нечего.

Но линия уходит следовать поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот бери правом берегу наш брат видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется изысканный дымок. На берегу лежит швербот от запрокинутым мотором.

Когда наш брат проплываем мимо, с вагончика выбираются двуха мужика.

– Туристы!… – орут они да машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – косо спрашивает Борман.

– Может, подспорье какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А нечаянно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим в соответствии с мозгам, равным образом всегда дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы сразу гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда наша сестра выезжаем для мелководье, единодержавно изо них, какой-никакой на болотных сапогах, забегает во воду, конца нет нашу чалку равным образом монументально выволакивает нас носом в землю. Только тутовник мы замечаю, что такое? они вконец невыгодный приплясывают с нетерпенья, а качаются, допьяна пьяные. Все сие начинает ми срыву никак не нравиться.

– Пацаны, давненько плывете? – беспечально спрашивает тот, зачем из чалкой.

– Это… незаинтересованный день… – скрепя сердце отвечает Борман.

– Водку-то поуже всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы никак не пьем… Мы из учителем…

Я в глубине сердца плюю от досады. За язык, зачем ли, тянут Бормана – гоготать относительно водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, дай бутылку, – прочувственно просит мужик, безвыгодный выпуская чалки. – Вас иди ко черту сколько, через одной далеко не убудет… Не выражаться а нам следовать бутылкой во Гранит следовать двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не знаешь – дети!

– А твоя милость заткнись, далеко не со тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил не терпится плот сверху берег.

– Да плюнь ты, Толян, получи и распишись сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, рано или поздно такие молодое поколение – равно уж такие гаденыши!

Я смотрю в Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру колун да лезу в области катамарану вперед. За мной из веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да автор этих строк щас всех урою!…

Санек бегом ешь — не хочу Толяна за спиной равным образом отнимает у него веревку.

– Хрен из ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, что твой Димка…

– Да ми примерно кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равным образом спихиваю торнадо сверху воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом для каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо возьми реку равным образом чохом гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но чуть-чуть ты да я заплываем после поворот, позадь нарастает надрывистый треск моторки. На воде взаимодействие от этими гранитными ублюдками может израсходоваться с целью нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем примерить спасжилеты! – командую я. – Маша, бегло вылезай с спальника! Всем провериться, чтобы, ежели что, вничью ни ради аюшки? никак не зацепиться равным образом враз всплыть! Гребем ко берегу из всех сил!

– Вы что, Витюха Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, ты да я вместе с тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, безвыгодный тронем!… Разговор есть!…

Моторка добродушно утыкается носом во гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость ось в них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня возьми Долгом Лугу заначка! Что, часы малограмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю мы Толяну. – Ничего неграмотный дадим.

– Ты не выделяя частностей заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, симпатия зачерпывает ладонью воды равным образом плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, как бы распаянный металл. Это подле всех. Это около Маше. Бешенство туповато ударяет на виски. Но ваш покорнейший слуга чувствую, на правах Градусов навалом меня вслед штормовку держи локте. Ладно. Я поднимаю руку да не проронив ни звука утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится равным образом дергает вслед за кабель мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона да резины. С пушечным выстрелом полувагон лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Марианна равным образом Тютин, равно как кузнечики, перескакивают нате другую гондолу. Я поуже с воды перепрыгиваю после Градусова да падаю держи Люську.

Отлетев, моторная лодка ложится для скулу равно до дуге разворачивается для нам. Толян правит держи вторую гондолу. Расчет прост – проткнуть ее винтом равным образом потопить нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь из-за Люськины плечи.

Наш плот со всех сторон ощетинивается веслами, наравне ряд – копьями. Удар лопастью по мнению рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равным образом проносится мимо.

Катамаран раскачивается получи и распишись волнах, через силу держась в плаву. Счастье, в чем дело? у нас хорошо гондолы, а невыгодный две. Иначе бы автор целое издревле поуже барахтались во воде. Пустая мотогондола тряпкой полощется подина каркасом, кой моим домиком погрузился незначительно ли безвыгодный получай полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда ко правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику равно разнесем дальше по сию пору вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко праздник поляне!


Стоя сообразно поясочек во воде, пишущий эти строки отвязываю через катамарана наши вещи.

– Борман, аюшки? невыгодный командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились по сию пору следовать свое барахло!… А партия кто именно устанавливать будет?

Солнце висит сейчас надо елками. Борман бросает кровный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые необходимо высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – после дровами! Остальные…

– Куда их следовать дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели сохнуть будем? На свечке? Дрова раздирать пишущий эти строки своевольно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому следовать мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает на лес. Овечкин равно Чебыкин бегут вслед за ним.

К сумеркам отечественный содружество готов. Стоит палатка, футляр колоссальный костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат провиант равным образом шмотки. Я на стороне на одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался ото всякой помощи, заявив, в чем дело? помощники лишь только напортачат.

Я как прежде мокрый. Я бери четвереньках ползаю по мнению снегу в таком случае следовать резиной, в таком случае ради клеем, ведь после ножницами. Губы мои во ожогах с прилипших сигарет. Я курю так, чисто хочу выдымить изо себя душу, ради отнюдь не было стыдно. Мое образина до сей времени до сего поры пылает с брошенной на него воды. От костра ко ми согласен Маша, неслышно присаживается подле для корточки равно смотрит нате мои трясущиеся сосиски во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас как ни говорите нужна помощь, Витюха Сергеевич?

Я смотрю получай Машу через смрад сигареты. Марианна смотрит для мои щипанцы равным образом безвыгодный поднимает глаз. Я чувствую, сколько возлюбленная поняла, равно как ми теперь хреново. Как ми холодно, нерадостно равным образом западло с бессилья. Я чувствую, что-то Марианна хочет отстранить от меня ежели и бы ту боль, которая кривым гвоздем засела кайфовый ми за нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но безотлагательно ваш покорный слуга в такой мере испсиховался равно устал, в чем дело? ми безразличны целое благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми воспособление далеко не нужна, – даю голову на отсечение я. – Не мешай. Уйди.

Марина встает да уходит. Я доклеиваю заплату да протекторы один. Потом ваш покорнейший слуга также встаю, иду для костру, не проронив ни звука сдвигаю вместе с бревна Чебыкина, сажусь да протягиваю ко огню замерзшие цыпки со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И после этого на нее всверливается басовитое дудение лодочного мотора.

Моторка выползает по поводу кустов. На середине реки симпатия выглядит маленькой, вроде перочинный ножик. Поравнявшись из нами, Санек, какой как и прежде лежит в носу, машет Толяну рукой возьми берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян стремительно перекладывает руль.

«На текущий единожды моя персона его убью», – несладко думаю я.

И беспричинно происходит чудо. От резкого поворота, ото удара течения на стенка мотолодка круто, на секунду, переворачивается. На самолет на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И до этого времени – поток пуста, что кто-нибудь смахнул из нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но туточки изо воды, что черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – безграмотный отрывая зенки с плывущих, предостаточно меня ради протока Маша.

– Спущен еще свой катамаран, – даю голову на отсечение я.

Мужики добираются впредь до мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются в поляне равным образом кидаются ко костру. Отцы не проронив звука расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, из них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы в молчании наблюдают, во вкусе мужики тянут ко огню руки, а попозже по части одному начинают уходить, как ото колодца, во кто плюнули. Остаются всего лишь Градусов да замечательный Тютин, который, вытягивая шею, прячется следовать моей спиной. Санек поднимает голову равно обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В протест ему – всегда ведь но молчание.

– Дайте водки… – предисловий просит Санек. – Загнемся но из холода…

Бутылки у всех получай виду лежат во распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – на тишине убежден я.

– Начальник, не поминай лихом человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вы в надежде путем пятью минут на этом месте безвыгодный было.

Санек смотрит в меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми малограмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай примерно у костра насидеться вплоть до рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай возьми хоть спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, глядючи сверху часы. Я безграмотный хочу смывать кровью сим мужикам. Я безграмотный хочу навлекать им зло. Но автор никак не хочу выделывать с целью них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает понизив голос равным образом хитроумно материться, доводя себя прежде отчаянья, чтоб поднабраться сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек до сего поры крошку сидит, следом не торопясь поднимается равно следовать плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят после снег, чавкая сапогами. Уже сверху опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не обретаться вам, падлы!…

Ему сам черт никак не отвечает. Мужики скрываются во лесу.

Отцы ко костру безвыгодный подходят.

– Рожки поуже на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем минуя разговоров, быстро. Я таково да никак не встаю со бревна, будто бы приколочен ко нему. Меня избегают. Только кто-нибудь – мы неграмотный заметил который – ставит передо мной, равно как до собакой, мою миску.

– Надо быть в карауле ночью, – еле слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – сердито даю голову на отрез я. – Идите спать!

Отцы безотрадно уходят во палатку, а моя особа остаюсь. Я слышу, равно как на палатке вещь втихомолку да слезно говорит Люська, наравне ноет Тютин.

– Ложитесь, безграмотный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, наша сестра из Чебой вылезем дежурить!…

А ваш покорнейший слуга сижу да вспоминаю истекший день: снегопад надо затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую отойди Ледяной, кирка для взгорье, безнадзорный мост, три встречи вместе с гранитными мужиками – для их берегу, держи реке равно держи нашем. Но все, об нежели моя персона вспоминаю, где-то либо — либо ин`аче восходит ко Маше. Шаг вслед медленно возлюбленная уходила через меня сегодня. Я был досаден ей утром, от случая к случаю возлюбленная болела. Я показался ей лживым, в некоторых случаях рассказывал отцам относительно фрески, а самоуправно жег во церкви костер. Я был унижен, когда-когда ми во лик бросали воду. Наконец, аз многогрешный был страшен, в некоторых случаях пожалуйста был начать все потасовка в угоду бутылки водки.

Я достаю эту бутылку равным образом пью. Зря, сколько ли, моя персона ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я хоть вижу, что они спят. Борман спит солидно. Он снисходительно предоставил Люське руку. Но Люська совершенно в равной степени сползла вместе с нее, свернулась кренделем равно успокоенно уткнулась носом Борману на бок. Тютин спит получи и распишись спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв морда да подняв брови. А Мария спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, самопроизвольно никак не жуть веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он помойка из-под кого-нибудь калита себя подина голову равно забросил держи кого-нибудь приманка ноги. Строго спят Градусов равно Чебыкин. Они равно кайфовый сне верят, сколько перехитрили меня равно ни капельки безвыгодный спят, а всего-навсего притворяются.

Я пью водку. Я гляжу до сторонам – расслабленно равным образом отчаянно. Яркая, обнаженная серп футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож получи и распишись застывший водопад. Черная быстрина Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен во всем параде светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И мы безответно-глухо люблю Машу, люблю нынешний мир, эту реку, люблю небо, луну равным образом звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равно народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые день

За ночка автор этих строк выпил всю бутылку, а ото холода даже если никак не окосел. Гранитные мужики никак не возвращались. В общем-то моя персона да невыгодный думал, сколько они вернутся, да сидел вовсе неграмотный в угоду них. Я совсем продрог у погасшего костра равно поднимаюсь вместе с бревна, скрипя заржавевшими суставами, вроде Железный Дровосек. Одежда нужно держи ми коробом. Руки, ноги, плечи, ухо равным образом инда задница – вроде протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, во вкусе получай костылях. В жилах трогается кровь, кажется поток во ледоход. Я приступаю для делам.

Голубой зорька растекается во полном беззвучии. За ноченька погода добела вылизала тонкое полоса снега нате поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже поток задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная харя зимы. На мнема – до самого нескорой встречи. И моя особа понимаю, что-то вижу окончательный хлипкий миг, отделяющий землю с весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми да вечными делами – латаю собственный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир резкий равным образом яркий: синее небо, кипень снег, черные угли, червонный огонь, оплетающий котлы, да желтая пшенная каша. Это все, ась? у меня есть. Но сего ноль без палочки у меня безграмотный отнимет. Никакая женщина, пока симпатия уж на что тридесято прекрасна. Пусть ась? угодно, хотя всего только малограмотный любовь. Я хочу веры на мiровая равным образом на то, который ваш покорный слуга делаю. Я хочу неизменно защищать нате ногах, отнюдь не домогаться чего синь порох паче равным образом никак не до второго пришествия неизбежного удара на спину.

Отцы для завтраку вылезают изо палатки помятые, равно как фантики изо урны. Они ненастно поглядывают получай меня, безвыгодный зная, а с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, автор этих строк прикидываю во уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, а непотребным. Люська – каким угодно, а по сию пору сделавшим правильно. Градусов из Чебыкиным слыхать рассчитывали, в чем дело? ваш покорнейший слуга буду цельный во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться получи вертеле. Овечкин, наверное, по отношению ко всему об ми ни плошки безграмотный думал, а Борман безвыездно угадал точно.

– Ты что, всю найт караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, аюшки? вчерашний день не без; Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равным образом по части очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже уже одинокий флакон? – задает самый деликатный задача Борман.

Я хлопаю себя по мнению животу.

– Ни одного хорошего конъюнктура отнюдь не можете учинить минуя выпивки, – бесшумно говорит Марина равным образом опускает глаза, будто ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему но строго было… Страшно.

После завтрака Борман бог весть куда уходит, да верховодить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – здесь а распоряжается Градусов.

– А вследствие чего я, а неграмотный Чеба? Он равным образом дежурный!

– Потому что такое? твоя милость струбец, понял? Чеба, форвард квартира сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вовнутрь равным образом выбрасывает из того места вещи, позднее шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из нить таким образом Борман. Мы не без; Овечкиным сворачиваем славящийся через холода тент. И тогда вместе с реки доносится Люськин ушераздирающий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На время нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равно вытягивается во струнку, смотря держи реку. Демон, стлащийся рядом, неспокойно разгоняет ладонью накануне в фас обман чувств сигареты. Потом наш брат слаженно срываемся равным образом мчимся держи берег. Градусов бьется на палатке во поисках выхода, во вкусе живое серебро на сети.

По реке долго плывет свой катамаран. За ним на воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, по образу средь эшафота, держи коленях стоит только Тютин, прижимая для титьки котелок. Он залез чистить котлы бери катамаран, и, в эту пору возился, торнадо понизив голос сполз от отмели равно поплыл лично за себе. Люська, равно как провожающая следовать уходящим поездом, бежит вслед за катамараном по-под кромки реки, зажав рыло ладонями равно вытаращившись в Тютина, по образу сверху покойника, некоторый не уходите отступать был жив, хрустел сухарями да аж никак не помышлял в отношении внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде равным образом мечется до берегу.

– Хватай чалку!… – ору автор этих строк ему.

Борман суматошно забегает во сапогах во воду да тянется вслед за веревкой, а растерянно оборачивается да говорит:

– Глубже неграмотный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин быстро равным образом туповато гребет котелком.

Катамаран начинает делать обороты округ своей оси равно отходит с берега до этих пор дальше.

– Надо следовать ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится сзаду рявкание Градусова.

Мы шарахаемся во неодинаковые стороны. Между нами, напяливая спасжилет, из веслом на руке пролетает Градусов равно бухается на воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, вместе с пушечным гулом колотит сапогами равным образом рукой. Красный спасжилет да лиса копна волос добираются предварительно катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается нате каркас.

Первым делом возлюбленный отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает плот во берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает в землю равно злобно топает для костру. На а другая там некто сдирает вместе с себя спасжилет, куртку, кофта равно постоянно сие шваркает себя перед ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, равно как припекло!… Бивни!…

Люська покаянно трусит из-за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов снег возьми голову останавливается равно утыкает указательный во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них да чапал, ежели бы плот уплыл! В шабаш себя их положи, не без; дарственной надписью: «Дорогому Борману из любовью с Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И сызнова река, да паки тайга, синие хребты сверху горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю напрямик получи и распишись ходу. Тогда ваш покорный слуга отодвигаю весельце да укладываюсь непосредственно получи продуктовый мешок. Никто далеко не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное переливы моя особа в полном молчании равно безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, можно подумать гамак. Я засыпаю не без; дивным ощущением дороги, которая бесконечно короче протекать подо мною.

Не знаю, насколько моя персона проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев ото холода. Небо опять затянуто серыми тучами. Ну отонудуже они только лишь берутся? Я подтягиваю колени ко подбородку, обхватываю их руками, так невыгодный встаю. Я слушаю, в качестве кого судачат отцы.

Градусов ещё после самую малость наезжает нате Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, же не без; сердцем говорит Борман, – в чем дело? бы моя особа ни сделал, однако тебе далеко не нравится, по сию пору отнюдь не так, любой единовременно хлебало разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, что-то ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз полоз до сей времени такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равно командуй! Куда быстро нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, весь нормально.

– А твоя милость молчи на тряпочку! – набрасывается получи Демона болтливый Градусов. – Все в ажуре ему!… За огульно экспедиция кола отнюдь не отесал!… Ты, Демон, обуза голимый! Знали бы заранее, приблизительно безграмотный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон лишь только кряхтит, посмеиваясь. Он, как бы равно я, в свой черед лежит.

– Главное, Градусов, далеко не суетись, – поучает он.

– Я безвыгодный подсуетюсь, таково ни одна собака отнюдь не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина медведище некоторый задерет, Борман нате балка полезет кирза приманка спасать, а твоя милость безвыездно храниться будешь, что экскременты возьми лопате! Жертва равно в таком случае вяще вкалывает, нежели ты!

– Вообще вроде животное работаю, – волею соглашается Тютин.

– Ну беспричинно равно шел бы во турне глаз получи и распишись глаз из Тютиным, – предлагает Маша.

– В ниженазванный присест приблизительно равно сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, этак да позову только лишь Жертву согласен Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду во унитазах да орите получи огульно подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ еще по новой собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, куда ни на есть денется! – убежденно заявляет Градусов.

– Градусов, аз многогрешный также хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты перво-наперво изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость снова пойдешь?

– Если из Градусовым, из Демоном, от Тютиным, правда до этих пор начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то совершенно в одинаковой степени хлеще неграмотный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну на походе, а туточки в качестве кого на шахте.

– Чего вы, во вкусе дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели до этого времени неграмотный хватило приключений? Так вам разбудите Географа, дозвольте ему флакон, равно профессия сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов позволительно опять пойти… – мечтает Люська.

– До возраст еще, в духе впредь до Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равно слушаю. Конечно, обалдели целое равно через меня, да ото такого похода. Всем на дом хочется. Половина клянется, в чем дело? сильнее ни на жисть с города малограмотный вылезет. Но всегда сие – пустые обещания. Все они, равным образом пусть даже Демон, вследствие месяцочек заново придут ко ми да начнут канючить: давайте схо-одим, Витюся Сергеич… Сейчас постоянно хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но ядовитое вещество бродяжничества ранее во крови. И никакого покоя у себя они невыгодный обретут. Снова начнет трогать вечное наклонность дорог – кое-как просохнет убранство равным образом отмоется свинство из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равно непосредственно сто в один из дней зарекался – вяще ни ногой. И идеже моя персона сейчас?

– Домой приеду, расскажу ради все, приблизительно меня мамулечка вслед возвышение отнюдь не выпустит, – говорит Тютин. – У нас во деревне равно как сам до себе мальчугашка отпросился вслед за грибами, вернулся – равно месячишко на больнице пролежал.

– Ты доберись перед дому-то, а так да бубнить некому будет, – неприветливо говорит Овечкин. – Трупы малограмотный разговаривают.

– А че далеко не выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, да папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваш брат самочки вспомните! Не в ту речку приехали, истинно цельный будень малограмотный жрали, безусловно торнадо во пороге разломило, согласен наводнение, так точно палатку залило, правда «расчески», согласен сии мужики местные, правда не насчет частностей – все!

– И Географ всякий табель пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марина впервинку назвала меня Географом, а никак не Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит сумма Чебыкин. – Куча всего! Будет ась? вспомянуть в пенсии. Я бы до этих пор чего-нибудь хотел. А так скучно. Землетрясение бы какое-нибудь сиречь лавину…

– Вон белая смерть спит, – исподлобья указывает Овечкин.

– Чего твоя милость держи него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость зачем его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты а его во школе ненавидел! Обещал ему калитка поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие автор шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ по сию пору в точности делает, примерно равно нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – да правильно, – соглашается Маша.

– Ну равным образом черт от ним неправильно! Была бы ты, весь такая правильная, моим начальником, приближенно пишущий эти строки бы удавился! А из Географом, каким есть, мы куда как хочешь пока что пойду!

– Да поди нате здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он а в свой черед человек… Может, симпатия неграмотный был на рогах заснул, а прямо-таки ночной порой устал…

– Так устал, целых смрад ради три километра напересечку ветра, – говорит Овечкин.

– Зато возлюбленный неграмотный орет равно далеко не учит, равно как жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его постоянно в одинаковой степени никак не из кем во странствование идти. Если бы физрук пошел, что такое? бы я делали? Отжимались бы огульно поход… Или Сушка – воще жара! А вместе с Географом эпопея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – отнюдь не Географ, – подает глас Демон. – Какой некто есть, ёбаный равно есть. Дело-то безвыгодный во нем, а во том, который по отношению ко всему сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ верховодить абсолютно невыгодный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется во путешествие вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так что-то – я… Я опять-таки командовать-то невыгодный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы весь в равной степени пустое место безвыгодный слушал. И пустынно бы неграмотный слушали, далеко не всего только его.

– Я бы основной равно бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равно видно, – бормочет Борман.

– Тут безвыгодный водительство главное, – говорит Маша. – Может, спирт равно прав, аюшки? неграмотный стал командовать, пишущий эти строки никак не знаю…

– Тут дух – который спирт человек, – заканчивает из-за Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, от командованием автор сих строк бы равным образом самочки разобрались… Или бы общий лишенный чего него обошлись… Но однако Географу получи однако мое дело сторона – в качестве кого Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он на правах это… бросил нас во воду, равным образом выплывайте сами, в духе сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, дьявол вслед нас отвечает.

– А твоя милость лично вслед себя отвечай.

– Ну, симпатия на худой конец какой-то притча нам принуждён подавать, зачем ли… – говорит Маша. – Он но учитель, а безграмотный так, отнюдь не пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала от него пример, разве бы дьявол подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот равным образом бери, – советует Градусов. – С таким, что за симпатия есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, что такое? сплю, равно слушаю, на правах шлифуют мои кости. Конечно, фиговый мы интересах отцов далеко не пример. Не педагог, тем побольше – отнюдь не учитель. Но как-никак мы равно отнюдь не монстр, чтоб мной пугать. Я им малограмотный друг, никак не приятель, малограмотный старший собеседник равным образом отнюдь не классный чувак. Я невыгодный начальник, ваш покорный слуга да безвыгодный подчиненный. Я им безграмотный свой, однако равно неграмотный чужой. Я малограмотный пробка во каждой бочке, а да отнюдь не посторонний. Я неграмотный собутыльник, однако да малограмотный полицейский. Я им далеко не опора, только да неграмотный улавливатель равным образом никак не голыш получи обочине. Я им безграмотный нужен позарез, только равно быть минус меня они отнюдь не смогут. Я далеко не проводник, а равным образом безграмотный клоун. Я – вопрос, возьми что кажинный изо них повинен ответить.


– А который сие вслед за шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да бакланец это, – говорит Овечкин. – Только растрескалась за слоям, чисто равно похожа держи что-то…

– Сам твоя милость растрескался по части слоям! – шумит Градусов. – Убери черепок, нормальным людям ни хрена далеко не видно!

Я приподнимаюсь да смотрю вперед.

– Это пристань, – говорю я. – Старая строгановская пристань.

В молчании ты да я неспешно подплываем ближе. Берег разворачивается. Виден большой, холмистый, мутный луг, сверху котором догнивают в рабочем беспорядке разбросанные черные бревна. Луг кончается еловым косогором, ради которым лежит глухое, дикое, непролазное урочище. В нем плавает сизая дымка. На камнях равным образом упавших деревьях звучно рокочет напитки речка. Дальше поднимается горбатая гора, лысая поверху. Между горой равно речкой нате берегу Ледяной есть расчет пристань. Темное, угрюмое сварог гнусно навалилось нате урочище. Кажется, что-то деревня вдали, сворачивая, уходит далеко не следовать гору, а после облако.

– Это речушка Урём, деревня Урём равным образом руины деревни Урёмной, – говорю моя персона отцам. – Гребите ко пристани, эпоха бери обед.

– Страшно-то как!… – шепчет Люська.

– Даже становиться на причал неохота, – признается Чебыкин.

– Че я, единолично воду лохматить буду?… – орет Градусов.

Мы причаливаем после пристанью. Ее борта, обращенные для Ледяной равно для Уремке, сложены изо огромных, в резкой форме обтесанных валунов. Валунные стены поднимаются изо воды в высоту мои роста. Два других борта